Неожиданным оказалось и то, что здесь же бойко торговали своим талантом. Несколько штрихов — и, пожалуйста, ваш портрет. Художники-реалисты точно запечатлевали в лицах гримасы нынешнего дня, авангардисты хохмили, пытаясь в этих лицах предугадать будущее; посмотришь — и не захочется жить в таком будущем, где сотрется все человеческое.
Музыканты же отдавали предпочтение прошлому. «Утомленное солнце» чаще других вздыхало под сводами переходов. В одном из них, на Тверской, девушка в широкополой шляпе, в темном платье до пят читала стихи. У ног ее лежала коробка из-под конфет. Живое слово останавливало, слушатели клали бумажные деньги и, уходя, уносили в душе отзвук строчек. Ольга тоже остановилась, чтобы послушать и положить деньги… как на покойника.
«И ты — такая Сова, — вставила Укротея. — Мчишься к черту на рога».
Как раз в это время девушка сняла шляпу, сделала реверанс и сошла со своей «поэтической трибуны».
«А что если и мне попробовать? Толпа. Любопытные, равнодушные, осуждающие, сочувственные взгляды. Что родится в моей душе?» — неожиданно пришло Ольге в голову.
«Боль родится… За себя и за девушку… До чего докатились! Проститутки продают тело, а поэты — душу… Ужасно!» — возмутилась Укротея.
«Ничего ужасного. Один продает выращенную в земле редиску, другой — взращенное в душе слово. Каждому — по потребностям», — как всегда не согласилась Страстена.
— Позвольте воспользоваться вашим ящиком и шляпой? — с улыбкой обратилась к девушке Ольга и, встретив недоуменный взгляд, объяснила. — Я тоже пишу стихи. Шляпу беру напрокат. Какая-никакая, а крыша, если кто-то запустит тухлым яйцом.
— Валяйте! Я-то уж точно послушаю. О яйцах не беспокойтесь: если и забросают, то свежими. В Москве торгуют только тухлыми идеями. И знаете, — берут, иногда нарасхват, — девушка протянула шляпу. — Наденьте чуть набок, так пикантнее.
Ольга ступила на ящик. Черная шляпа, черное узкое платье с решетчатой кокеткой, золотой крестик на цепочке — впечатляющий вид. Мимо скользят лица. Взгляды, брошенные походя, как уколы: «Еще одна вымогательница».
— Не жуйте варежку! — дружески посоветовала девушка. — Читайте с чувством, с толком, с расстановкой и, конечно, с достоинством. И-и — начали! — скомандовала шутливо.
Ольга растягивала слова на песенный манер.
Зарифмованные вопросы падали под ноги торопящихся людей, их топтали каблуками, гасили, стирали подошвами. Не до стихов сегодня. Не до стихов. Конфуз перед девушкой. Ольга дочитала стихотворение до конца.
Остановился высокий бородач. Оценивающе осмотрел Ольгу, подмигнул, то ли одобряя, то ли насмехаясь, и бросил в коробку голубую купюру. На него натолкнулись другие из числа зевак, остановились. В коробке корчилось уже несколько бумажных денежек. На душе потеплело от сознания, что в человеке еще живо желание услышать другого человека, попытаться понять его, выразить сопричастность, поделиться последним рублем. Ольга уже не слышала, как стучат каблуки, шаркают подошвы по плиточному полу, она слышала только свой голос, и чувствовала, что ее слово отдается в чужих сердцах:
Сорваться в сказочную даль с перевернутого ящика не удалось: действительность не пустила. Откуда ни возьмись, как коршун, налетел подросток, одним махом выгреб из коробки деньги и исчез среди толпы. Было и смешно, и досадно, и больно.
— Наплевать, — успокоила Ольгу девушка. — Значит, ему нужнее.
Свидетели происшедшего не взволновались, не закричали, как в былые времена: «Держи его! Держи!» Кто-то из мужчин матернулся вслед юному рэкетиру, кто-то сказал: «Ничего удивительного, сейчас вся жизнь такая: кто грабанет, у того и нос в табаке».
— Волка ноги кормят, — добавила девушка.