Первооткрыватели часто рождаются и творят на русской земле, а венец мировой славы носят другие. Примеров не пересчесть. Вот и этот гордо взирающий на мир попутчик везет, наверное, в своем дорогом чемодане какое-нибудь изобретение, патент на которое он за бесценок приобрел в России, но с большой пользой и выгодой применит у себя! Ольга бросала недобрые взгляды на попутчика. То, что думалось, хотелось высказать ему в лицо, сбить его спесь.
Да, Русь богата талантами и питает ими мировую цивилизацию, но какая-то роковая звезда препятствует русскому таланту развернуться на своей земле, талант встречает препятствие со стороны властителей разного ранга, как правило, людей далеко не семи пядей во лбу, не для процветания и могущества земли отчей они изощряются, добиваясь вершин, подминая под себя или отталкивая других, а ради личного процветания, беспредельной возможности держать в узде других, помыкать ими.
Ольга молча презирала попутчика, приписывая ему всевозможные грехи властителя. Укротея сбила ее мысли: «Уймись, ну что раскипелась, как самовар. Сама-то куда едешь? Зачем? Продавать свой "товар". У твоего Филиппа Лузы тоже, наверное, лицо похоже на чемодан из крокодиловой кожи».
«Не лицо, а морда, — впервые за долгое время Страстена запела в один голос с Укротеей, внося поправку. — Помнишь, у нашего доморощенного поэта Гены Дроздова есть прекрасные строчки: "Жизнь меня по морде била, морда сделалась лицом". Отсюда напрашиваются очень оптимистические выводы».
«Выводы… Выводы… Выводы…» — постукивают колеса. Под этот колесный речитатив Ольга провалилась в сон. Сначала попала на ромашковое поле, подсиненное колокольчиками. Бабочка с жаркими оранжевыми крыльями кружила перед ней и завлекала, звала вперед. И вот уже не поле, а густой высокий лес кругом. Стучит топор. Дерево падает прямо на Ольгу. Тяжело. Душно. Хочется позвать на помощь, но не может раскрыть рта. Страх заставил очнуться: попутчик навалился на нее, а не дерево, залепил рот поцелуем. Ужас сдавил сердце: «Маньяк! Насильник! Убийца!» Резко дернулась в сторону, закричала, но крика не получилось, звук утратил силу. Кричали в ужасе глаза.
Насильник отпрянул, отпустил ее. Сел на свой диванчик, нога на ногу, закурил.
— Вы сами этого хотели, — сказал без какого-либо раздражения. — Смотрели на меня так вожделенно.
— Вы сумасшедший, — Ольга встала, ухватилась за ручку двери. — Не подходите!
— Да что вы в самом деле, как девочка нетронутая? Сядьте и успокойтесь. Не хотите — не надо. Но зачем было призывно закрывать глаза?
— Я просто задремала, — оправдательным тоном сказала Ольга и укорила тут же сама себя за это: надо не оправдываться, а возмутиться по-настоящему.
— Вы просто-напросто несовременная женщина, хотя внешне очень даже…
— А вы из тех, кто берет все, что плохо лежит.
— Не совсем так. Я беру то, что мне нравится, чего желает моя душа, даже если это «нравится» под замком с большим секретом.
«Вот видишь, — встрепенулась Укротея, — воровская психология. То ли еще будет, когда доберешься до центра этой развращенной цивилизации. Слава Богу, что в этом человеке еще срабатывают хоть какие-то тормоза».
Вслух же Ольга продолжила тему о замках, о московском умельце, что изобрел замок, в котором тысяча секретов, суперпрочный сплав не поддается даже воздействию лазера, взломщики останутся с носом.
— Потрясающая новость, — засмеялся попутчик. — По этому поводу не грех выпить. — Он извлек из нагрудного кармана пиджака плоскую бутылочку, искусно оплетенную соломкой. — Может, вы еще и совершенно не пьете?
— Не пью. И вам советую воздержаться. Иначе мне придется обратиться к проводнику с просьбой переселить вас в другое купе.
— Ну прямо-таки школярская выходка: пересадите меня от Вовочки, он дергает за бант. Вот так девочка-ябеда гасит добрые побуждения Вовочки и пробуждает в нем чувство презрения, а еще хуже — ненависти. А потом еще спрашивают, откуда вытекает насилие. Из ненависти, конечно. — Попутчик отвинтил крышечку, тоже оплетенную соломкой в виде расходящихся лучей солнца, глотнул прямо из горлышка. — Хороший коньяк облагораживает душу, а водочный суррогат пробуждает в человеке звериные инстинкты. Я пью только коньяк. Так что оставайтесь на своем месте, можете даже вздремнуть опять, не бойтесь: у меня нет к вам ненависти. Презрение? Нет. Скорее всего, жалость. Вы — черепаха. Под панцирем жить спокойно, безгрешно. Панцирь — это прижизненный гроб. Вам еще свечку в руки — и готова покойница. Хоть и живая.