Луза преобразился на море, благодушие растекалось по его лицу, придавая чертам привлекательность. Яна была раскованна и остроумна. Пианист молчалив, но улыбчиво приветлив. Ольга чувствовала себя счастливой. Благодарность к господину Лузе, подарившему ей это ощущение счастья, переполняло душу. Он уже не казался педантом. Отметила, что у него высокий лоб, мужественное очертание рта. И вообще — ей с ним повезло.
«Доброе расположение тоже бывает заманиванием в ловушку», — высунулась было Укротея со своим трезвым взглядом на вещи, но Страстена тут же стерла ее замечание, как меловую запись на доске.
Только на море человек может заглянуть в бездонные глаза неба и уверовать в свою причастность ко Вселенной, и тогда червячок превращается в легкокрылую бабочку, парящую в бесконечности. И Ольга уже не чувствовала себя червячком, копошащимся в жизненном дерьме, она воспарила над собой, над краткостью своего земного срока, ощутила прилив сил. И даже в том, как Филипп Луза в какой-то из моментов обнял ее, сжал плечи, увидела только проявление дружеских чувств.
«Конечно же, Яна была не в настроении, когда давала оценку господину издателю, и ее утверждение, что я понадобилась ему как бесплатное приложение к доходному делу, нужно рассматривать не более чем нарекание. А может, она хотела иного: чтобы я, залетная пташка, не распушила перед Лузой свои перышки? Вероятно, у Яны свои расчеты и надежды, замаскированные под равнодушие. Но я и не посягаю. Луза — человек дела, отсюда и знаки внимания ко мне. Ах как хорошо! Какое солнце! Море!» — легкие, добрые мысли кружили Ольге голову.
Дни, насыщенные впечатлениями, не волновали ум, не обостряли мысль и не тревожили память, но было и такое, что отпечатывалось в душе надолго.
Из всего виденного в Художественном музее взволновал и запомнился портрет Яниса Райниса: мудрый старец присел на ступени перед входом в вечность, плащ, как груз прожитых лет, спадает с устало опущенных плеч, руки покоятся на посохе, взгляд обращен к земле, по которой он, поэт, прокладывал свой путь к добру, к красоте, к совершенству. Народ, родивший такого человека, и сам должен быть добрым и мудрым. «Не хочешь ли ты поставить рядом с Райнисом и господина Лузу?» — влила каплю яда в поток размышлений Укротея. Но ее вопрос остался без ответа, хотя, размышляя о портрете, Ольга как-то невольно думала о Лузе.
Сам он с довольно-таки скептическим видом выслушал повествование о музее и о портрете, сказал, что простому работяге не дано увидеть то, что увидела Ольга, потому что работяга не думает о вечности, он живет настоящим днем, жаждет увеселений и наслаждений, и дальше постели его взгляд не простирается, если он сыт. А если он голоден, то и подавно ему не до вечности. Набил желудок, умаслил похоть — и шуруй, кочегар, огонь в завтрашней топке: кто-то сгорит, кто-то поджарится, а кто-то нагреет руки.
«Вот он именно из тех, чей взгляд на жизнь не простирается дальше постели и денежного мешка», — уколола Укротея, но совсем не больно, как бы мимоходом, и Ольга отмахнулась от нее, как от надоевшей мухи. Тем более Страстена встала на защиту: «У него трезвый взгляд на нынешний день и на тех, кто живет в этом дне. О тебе, дорогая, можно сказать то же самое, что и о нем. Если посмотреть со стороны».
Иногда Ольге казалось, что она, как лазутчица, пробралась в нынешний день из недавнего прошлого, чтобы собрать разведданные и сопоставить: что было хорошо тогда и стало ли лучше теперь. Сопоставление не всегда оказывалось в пользу прошлого. Хорошо то, что изжиты продовольственные талоны, рынок насыщен всем, что душе и телу угодно. Человек избавлен от унизительного: «Я от Иван Ваныча иль Марь Петровны». Раздвинулись тиски, в которых задыхалась свобода: «Твори, выдумывай, пробуй!» Но в том недавнем прошлом творческий энтузиазм был направлен во благо общества, теперь же все делается во имя личного. На смену хозяевам-партийцам пришли господа, алчные в стремлении отхватить самый увесистый кусок пирога с общего стола, а то и весь целиком запихать себе за пазуху. Пресытившись, они начинают прибирать к своим рукам тех, кому от этого пирога достались крохи: служи-прислуживай, глядишь, и тебе когда-нибудь что-нибудь отломится. Развеселенькое житье, когда борьба за крохи от пирога превращается из фарса в жестокую драму!