Лев Николаевич Толстой, великий художник и психолог, отметил три двигателя жизни человеческой: первый — чувство, вытекающее из общения; второй — подражание, внушение, гипноз; третий двигатель — вывод разума.
В настоящий день раскручена вторая жизненная сила, а третья пока в стадии эволюции. Недаром муссируется понятие человек-зомби: получил установку — и паши, засевай чужое поле, выращивай на нем, что нужно хозяину. Внушат — и могилу себе выроешь, и ляжешь в нее с чувством исполненного долга.
Ольга — лазутчица из недавнего прошлого — попала в плен дня настоящего, поддалась внушению, но не осознала того до конца; поводок, за который тянул ее, как собачку, господин Луза, почитала за подарок судьбы. Она с радостью приняла предложение выступить с интимными стихами в том самом салоне, где в вечернее время демонстрировался стриптиз. Гонорар был обещан весьма приличный. Тщеславная Страстена диктовала ей: «Правильно! Пользуйся моментом! Интересно же, как пресыщенный удовольствиями народец будет реагировать на стихи!»
Яна принесла вечернее платье — длинное, грудь и рукава — ажур из золотистого люрекса, низ — тяжелый шелк табачного цвета. Уложили феном волосы, покрыли лаком. От макияжа Ольга отказалась: разрисованные лубочные лица не в ее вкусе. Согласилась только подкрасить ресницы, губы она всегда красила.
Холл в этот раз освещался витыми свечами в резных бронзовых подсвечниках. Звучала светлая душевная музыка: фортепиано, скрипка и виолончель. Филипп Луза препроводил Ольгу на сцену, представил публике, сказав много лестных слов как о писательнице-поэтессе. Было приятно. Аплодисменты говорили о том, что собравшиеся уже возбуждены и ждут своеобразного экстаза. Но стихи — не стриптиз.
Ольга начала тихо, распевно:
И тут, без всякого уговора на то, органично вступила скрипка, проникновенная виолончель и чуткое фортепиано. На фоне музыкального этюда Ольгин голос зазвучал взволнованнее:
Тишина, отсутствие какой-либо реакции заставили Ольгу продолжать:
Музыканты виртуозно улавливали ритм строчек и вплетали мелодию в голос, или голос вплетался в мелодию, — все одно получалось впечатляюще на слух самой Ольги.
И опять тишина. На Ольгу смотрели с интересом, любопытством, выжидая продолжения.
Взвизгнула скрипка, охнула виолончель, простонало фортепиано, и вновь их голоса слились в одну тихую мелодию. Скрипка и виолончель как будто объяснялись в любви друг другу, скрывая страсть.
Кто-то из женщин крикнул «браво». Раздались поддерживающие возгласы. Филипп Луза, как заправский дирижер, распорядился повторить. Ольга не противилась. Создавали настроение самонаслаждения и музыкальная импровизация, и полусвет в холле. Перемешались запахи коньяка, рома и кофе, каждый опьянял по-своему.
По знаку Лузы в салон вошла девушка с подносом и летящей походкой балерины обошла присутствующих гостей. Потом поставила поднос к ногам Ольги: на нем, как живые, шевелились деньги. Сразу вспомнились ящик в московском метро и девушка Оля. Очень захотелось уступить ей место на этой сцене, как она тогда — на ящике.
Музыканты продолжали импровизировать. Луза выжидательно глядел на Ольгу. Надо было продолжать.
Если в начале этого спектакля Ольга чувствовала себя в положении мокрой курицы со свернутым гребнем, то по мере выступления перышки просыхали, и нарождалось ощущение возможности воспарить над глухим забором судьбы и познать иной мир, где приобретаешь уверенность в себе и никто не пытается тебя выпотрошить.