Неожиданный успех, почти с неба свалившиеся деньги, кофе с бальзамом заставили Ольгино сердце, несмотря на рубцы, биться восторженно-учащенно. Вечер превратился в сказку с феями в богатых нарядах, щеголи-лицедеи заманчиво, многообещающе улыбались, целовали ей руки, не скупились на комплименты, которые приятно обжигали и, влетев в одно ухо, вылетали в другое, но тем самым нагнетали состояние самонаслаждения, в котором пребывала Ольга. Тщеславная Страстена ликовала.
Филипп Луза опекал гостью, и это мешало другим лицедеям выказывать ей знаки внимания.
Музыканты не покидали сцены, было уже далеко за полночь, а они, как заведенные, выдавали одну мелодию за другой.
Танцующие заполнили середину холла, дамы откровенно приникали к своим кавалерам, и те забыли уже и о стихах, и о самой Ольге.
Больше здесь делать было нечего.
Луза проводил ее до комнаты на третьем этаже, где жили и другие отдыхающие, по всей вероятности, разного пошиба бизнесмены с любовницами и люди, полезные для Лузы. Пансионат был его собственностью. В правом крыле — казино, в левом — бильярдная. Арендаторы платили приличную сумму, на которую можно содержать обслугу пансионата и откладывать в собственный карман. Яна посвятила Ольгу в особенности здешней жизни, но осторожно умалчивала о том, чего не следовало знать. О Лузе на вопрос Ольги, что он из себя представляет, ответила: «Шеф есть шеф, а шефа либо боятся, либо уважают, но в том и другом случае беспрекословно подчиняются».
Кофе с бальзамом умиротворил в Ольге Страстену и усыпил Укротею. Филипп Луза широким жестом распахнул дверь в комнату: хозяин не ждет приглашения, хозяин изъявляет волю. Потом он ей скажет, что в любовных делах она наивнее девочки пятнадцати лет. Почему именно пятнадцати, а не четырнадцати и не шестнадцати? Хотелось спросить, но не спросила. Еще он сделал вывод, что пишет она о любви искусно, но надо развивать в себе не только фантазию.
Глава пятая
После этой ночи Ольга чувствовала себя приобщенной к чему-то запретному, стоящему над людьми. Она испытывала не раскаяние, а жгучее удовлетворение оттого, что смогла перешагнуть через черту, отделяющую ее от тех, кто дозволяет себе пользоваться земными благами без оглядки на что-либо, сдерживающее желания.
Ей казалось, что до этой поездки она не жила, а балансировала на плохо натянутом канате: шест для равновесия был продет сквозь грудь. Потом она сорвалась с высоты — и шеста не стало, только боль беспокоила, а тут и она растаяла, растворилась. Филипп Луза помог. Он из тех, кто делает новое время. Разрушитель нравственного капитала. И пусть ему вместо звезд на небе мерещатся золотые и серебряные кругляшки. Сковырнуть такие звездочки, чтобы они заполнили карман, не очень простое дело. Нужен изощренный ум, жесткое сердце и крепкие нервы.
Если бы Ольга не знала, кто он и что он, и если бы ее попросили угадать его профессию, она бы сказала: «Укротитель. Не хватает только хлыста в руках». Решительность, терпеливость, умение подчинять себе читались в его глазах, зеленых, пронзительных за стеклами очков.
— Жена у него — хранительница огня в очаге, — как-то мимоходом заметила Яна. — Только огонь удивительно непостоянен, перебрасывается с одного полена на другое. Я тоже была опалена на первых порах. Но ожоги как-то незаметно испарились. Осталось обоюдное равнодушие и чисто деловые отношения.
— А вы замужем? — спросила Ольгу.
— Нет.
— И не была?
— Была. Но все тоже очень быстро испарилось. Во мне тогда сильнее всего жила любовь к работе: и день, и вечер я в школе. Но это тоже в прошлом. Теперь иная страсть, иные муки тревожат беспокойный ум, — закончила Ольга в полушутливом тоне. — Перелицовываю себя из идеалистки в импрессионистку, учусь жизни. Впечатление — мое топливо, — добавила серьезно.
— Господин Луза — тонкий человек, он уловил это в вас. Но господин Луза и беспощадный. Это не предупреждение. Это информация.
Дышалось и жилось Ольге в эти дни легко и свободно. Писалось так, будто кто-то невидимый нашептывал сюжеты, слова сами вылетали из-под пера и вязались в строчки.