— Он требует извинения. Сделай это ради шефа.
— Я не считаю себя виноватой. Извиниться должны они, оба. Существуют же хоть какие-то законы мужской чести.
— В мире бизнеса свои законы, — со вздохом ска зала Яна. — Прав тот, кто богаче.
— Он назвал меня «негрой». Что во мне негритянского?
— Неграми у нас называют всех, кто не имеет права на гражданство в Латвии, — с долей превосходства в голосе ответила Яна.
— Додумались же, — удивилась Ольга и почувствовала, что Яна к ней относится тоже, как к «негре», только тщательно маскирует это вежливостью. Стало тесно, душно, дурно в платье с ажурным блестящим верхом, в которое еще тогда, перед первым вечером, обрядила ее Яна. Захотелось как можно скорее вылезти из него и встать под душ, отмыться, отбелиться, очиститься.
«Продавать душу невесело, — подвела итог Укротея. — Тело подчиняется и нечистым рукам, лишь бы было тепло, уютно, сытно-сладко, а душа требует чистоты». «Душа, а не душонка! Это душонка зависит от прихотей тела!» — Страстена на сей раз поддержала Укротею. Обе они восстали против своей хозяйки, заставляя ее страдать.
Прохладный душ укротил этих неуемниц в Ольге, и она немножко успокоилась.
Луна заглянула в окно. Ольга раскрыла створки, чтобы впустить ее. Вспомнилось, как в детстве ей нравилось спать с бабушкой на перине, словно на облаке под простыней. Мама ревновала, зазывала к себе: «Иди сюда, доченька! У меня луна в окне!» — «А у нас тут своя луна, большая-пребольшая, светлая-пресветлая!»
Луну Ольга любила больше солнца: луна разгоняет тьму, с ней и одинокому не так одиноко, а солнце ослепляет своим небесным величием. Ослепленный бежит за ним с надеждой. А солнце вдруг и… закатилось. Бег за солнцем — пустое дело, закат неминуем. Этот вывод Ольга сделала для себя давно и все-таки срывалась со своего положенного судьбой места и бежала, бежала, бежала, пока невидимая длань не вцеплялась ей в волосы, чтобы остановить. Солнце не для нее. Для нее — луна, добрая, улыбчивая, сквозь навесь туч, а иногда и на безоблачном небе.
В дверном замке заскрежетал ключ. Это хозяин Филипп Луза пришел отдать должное «негре» или повиниться, во что очень хотелось верить. Мелькнуло желание усыпить в себе Страстену и Укротею, податься ему навстречу, узнать по глазам, зачем пожаловал. Но они не подчинились ей, заставили окаменеть у раскрытого окна.
Луза долго добивался ее расположения, наконец, как говорится, терпение у него лопнуло, и Ольга узнала, что вдобавок к «негре» она еще и неблагодарная тварь, обидела хорошего человека.
«Которого больше? — не терпелось спросить. — Господина издателя или его покровителя?» — но промолчала.
Молчание было расценено как сожаление о случившемся, и тут же последовал приказ принять господина с бриллиантовой заколкой и загладить свою вину.
Боже правый! Ее передавали, как вещь, отслужившую одному и понадобившуюся другому. Прихоть больших людей должна исполняться. На то и большие, чтобы подчинять себе маленьких, пользоваться их услугами. В знак благодарности — подачка, оформленная в красивую благотворительную обложку. Надоели услуги — можно и пинок дать под зад, как собаке. Ответа не будет: собака подожмет хвост и спрячется в свою подворотню. А если не спрячется? У собаки ведь есть зубы!
Все это Ольга одним духом выпалила Лузе, своему благодетелю.
«Да, у собаки есть зубы, а у хозяина палка, — вставила свое Укротея. — Этой палкой — да по зубам! Не очухаешься».
«А если повиниться тебе перед этой Бриллиантовой заколкой? — Страстена приподняла было белый флаг. — Авось не переломишься?»
«Нет! Нет! И еще раз нет! — заволновалась, запротестовала Укротея. — Унизиться перед обидчиком — значит, потерять себя окончательно!»
«Беги отсюда, пока не поздно!» — шепнула луна, висевшая в окне, и тут же на нее наплыло темное облако: не твое, мол, это дело.
Ольгу охватил страх: вот-вот отворится дверь и войдет господин с лошадиной головой. Луза наступал, и Ольга, увернувшись, выбежала из комнаты. Чуть ли не по перилам скатилась вниз, миновала вестибюль и устремилась к входной стеклянной вертушке.
На стоянке перед холлом стояло несколько машин: еще не все гости покинули гостеприимное пикантное заведение.
Радуясь тому, что на ногах домашние тапочки, Ольга побежала по дороге прочь от пансионата. Луна подсвечивала ей, отчего было не так страшно, хотя с обеих сторон дороги деревья старались помешать луне, запутывали ее свет в темноте своих ветвей.