Потом замаячил свет фар позади. Он разрастался, настигал Ольгу. Продолжая бежать, она старалась прижаться к обочине, но фары уловили ее движение и ухватили на полосу света, упершегося в дерево. Ольга почувствовала удар в спину, налетела на дерево, обхватила его и тут же получила еще один, разрубающий пополам. Луна вскрикнула, сорвалась с небес и, продираясь сквозь ветви, упала рядом с Ольгой, разбилась, рассыпалась искрами… Какая боль… Какая тем-но-та… Боль и темнота…
Темнота победила боль…
Машина сделала задний ход и остановилась. Вышел се хозяин, осмотрел корпус. Удовлетворенный тем, что отметин удара нигде нет, сел за руль, включил зажигание и уехал прочь, не повернув лошадиной головы и сторону своей жертвы.
…На следующий день в Домском соборе опять исполнялся Бах.
Повелительница музыки в темно-вишневом костюме с накидкой, похожей на мантию, поклонилась сидящим в креслах и царственно приблизилась к инструменту.
Бах знал цену человеческим страстям. Благие порывы, взлеты души к высотам совершенства запечатлел он в своих нотах. Сомнения и разочарования тоже были ему ведомы: орган вздыхал, взволнованно о самом сокровенном рассказывал залу, потом дрожащий нежный звук утрачивал силу и угасал в нарастающей волне отчаяния, гром средь ясного дня, обманно сулящего радость и счастье, трагично разрастался. Бах заставлял слушателей вспомнить свои грехи и обратиться к небу. Но люди плохо слушали его или не слышали совсем.
И сегодня многие пришли сюда из-за праздности. Зал, как всегда, был заполнен, и только одно кресло пустовало. Его должна была занять Ольга. Кто-то другой будет в нем слушать органную музыку, но не услышит того, что могла услышать она. Только доверчивое сердце способно постичь тайну замысла композитора и воспринять его музыку как нечто рожденное в себе.
Будет занято кресло в концертном зале Домского собора. Будет занято место в пансионате господина Лузы. Будет занята ее квартира в небольшом уральском городке. Будет занята и газетная полоса, на которой время от времени мелькало имя Ольги Осеневой.
Истает и само имя.
1996–1997
Поворот в никуда
Занавески на окне, словно крылья подбитой птицы. Солнечный свет, тараня их, кое-где проник сквозь и весело устроился на противоположной от окна стенке. Потом, не теряя веселости, перебрался пониже, ближе к Вериной кровати, сорвался со стенки и мягко упал рядом с Верой, нежно коснулся ее рук: «Держи! Я — твоя надежда!»
Верины руки согрелись, и она окончательно пришла в себя.
— Где я? Где я? Где? — заметалась на подушке. Хотела вскочить, кинуться к окну, распахнуть его.
Тело, всегда послушное ей тело, оказалось закованным до пояса в панцирь — не пошевелиться, не двинуться.
Над ней склонилось круглое лицо в белом колпаке:
— Вы в больнице. Лежите спокойно. У вас все хорошо, — и тут же поправка, — у вас все будет хорошо.
Вера с надеждой уставила на женщину в белом колпаке глаза, все еще не понимая, как сама оказалась тут, — и вдруг обнаружила: склонившаяся над ней говорит одно, а думает совсем другое: «Допрыгалась. С жиру бесилась. Так тебе и надо. Узнай теперь почем фунт лиха».
«Какой фунт лиха?» — не понимала Вера. Она опять испытующе заглянула в глаза белому колпаку, и опять полилось на нее беззвучное: «Мордашка смазливая, хоть сейчас на выставку. К таким мужики — как мухи на мед. Теперь всех смоет — кому хромая нужна…»
Вера опять зажмурилась — поток слов прекратился.
— Почему хромая? — выкрикнула Вера. — Что с моими ногами? Они целы? — вопросы возрастали по восходящей отчаяния и, словно маятник, зачастили в ее сознании. И снова — душный туман. Голова будто оторвалась от подушки, поплыла отдельно от тела и стремительно стала проваливаться в темную бездну.
Когда открыла глаза, отметила, что солнце уже ускользнуло за оконную раму. Вместо солнца — усатое мужское лицо, тоже в белом колпаке, встретило ее взгляд.
«Вот умница! Очнулась! Ишь, какие озера опрокинула на меня… но еще мутные. Ничего, денек-два — и посветлеют», — полилось на Веру из его глаз, внимательно добрых.
— Как вы себя чувствуете? Голова кружится? — спросил Веру и подумал: «Вообще-то не должна кружиться, страшное позади».
— Нет, не кружится. Только словно вросла в подушку — тяжелая.