Озера Вериных глаз, переполненные слезами благодарности, неотрывно устремлены на доктора.
Сердце ее подскочило и взволнованно заколотилось, когда она поняла, что доктор, давая наставления, подумал о ней не как о пациентке, а чуть теплее. И ее намерение рассказать при прощании ему о своем новом недуге, о возможности видеть насквозь, понимать чужие мысли, тут же угасла: ведь он подумал о ней чуть теплее, чем всегда, он потянулся к ней, но тайно, и нельзя было допустить, чтобы он понял, что она проникла в эту тайну, словно воришка, которому не видеть удачи. Она не воришка, не крадет чужих тайн, они сами ей раскрываются, но она не пользуется украденным в целях своего блага.
Лева приехал за ней на той самой «Ладе», на которой Вера не вписалась в поворот, когда летела к своему счастью. «Ладу», как и Веру, лечили опытные мастера, только не в больнице, а в автосервисе, и кроме всего — за деньги, на которые можно купить новый «Запорожец»: у мастеров — золотые лапы и золотые горла, ящик водки — это главный стимул успешного завершения работ. Лева рассказывал Вере про свои мытарства с «Ладой» по дороге домой. Он вел себя так, как будто и не было между ними размолвок.
— Твой доктор.
— Что доктор? — встрепенулась Вера.
— Твой доктор — порядочный человек.
— А ты?
— Я — тоже, — Лева чуть помедлил и произнес с растяжкой, — порядочный. Потому что я не могу без тебя.
Вера старалась не глядеть ему в глаза, чтобы не выскочить на ходу из машины. Выскакивать ей, кроме как на тот свет, было некуда. Общая крыша с Левой — единственный вариант существования под небом.
Лето кончилось. Опадающая листва обреченно бросалась под колеса машины. Никто не обращал внимания на обреченность, парящую в воздухе, и все равнодушно затаптывали листья. Занятые дневными заботами, обязанностями, потребностями своего живота люди не замечали, что колеса времени подминают под себя и царей положения, и их вынужденных прислужников, и добровольных прихлебателей одинаково просто, не учитывая ни семи пядей во лбу, ни трех звезд на груди. Люди — листья. Отцвели-отшумели на разных ветрах — и на грязную землю упали, и сами стали землей. А кто же попадет на страницы гербария? А кто уже попал?
Из окна машины Вера наблюдала грустную уличную картину и размышляла о своей очередной поре в жизни.
Еще один поворот, и машина остановилась в тупике перед домом. Лева бережно поддерживал жену под локоть, когда поднимались по лестнице. Дома было чисто, но холодно.
Левины глаза радовались: жена дома, все по-прежнему. Страх, что Вера останется калекой на всю жизнь, камнем на шее повиснет, больше не чернил его душу. Теперь Лева мог шутить, подбадривая этим Веру, но теплее от этого не становилось. Когда подкатывало желание, он был готов опять целовать жену с головы до пят, и Вера отдавалась ему, но равнодушно, будто выполняла черную, жизненно необходимую работу. Его горячий взгляд не вызывал ответной волны, потому что знала: он так же старался зажечь ответным желанием и ту, другую, которая служила ему в постели, и, наверное, испытывал блаженство, пока Верина нога срасталась под присмотром доктора в больнице. Лева невольно вспоминал о той, заменявшей ему Веру, и сравнивал их обеих. И хотя сравнения получались в пользу Веры, она все равно ожесточалась — инстинктивно давало знать о себе женское самолюбие, чувство собственности. Он недоумевал, что служило причиной превращения жены в ежа и тоже выпускал иголки, если не для ответной атаки, то для самообороны.
Все чаще и чаще выпадали вечера, когда они — два ежа с распущенными иголками — расходились по разным углам.
Лева… Вере было жалко его, когда случалось такое, и больно за себя. Там, в больнице, она сравнивала его с ядовитым цветком. Смешно и глупо. Он не ядовитый, он обыкновенный, только прихотливый: на жесткой, неудобренной почве цвести не будет.