«А если бы я вернулась домой без ноги? — задавала себе жуткий вопрос. — Тогда бы наверняка он сделал так, как удобно ему самому, — ушел к той, которая тешила его без меня здесь. А может, к другой какой, чтобы цвести, красоваться.
Но ведь и я не чище его. У него нет моего преимущества, и он никогда не узнает, как лежа с ним и одной постели, я роюсь в его мыслях, определяю свое место в его сердце, как душа моя рвется к другому. И позови он меня — пойду, куда поведет. Но он из тех, кто молятся одной звезде. Пусть даже если мне это лишь кажется. Должно же быть где-то чистое и святое. Я и Лева только разыгрывали верующих друг в друга или принимали игру за явь.
Прости меня, Лева! Грешник грешнику глаз не колет…»
Опираясь на палочку, — велика была боязнь, что нога может нечаянно подломиться, Вера выходила в уличную толпу. Раньше, когда она сама органично сливалась с толпой, не замечала, что людской поток жесток и равнодушен к тем, кто не вписывается в него. Теперь Веру обгоняли, толкая, били сумками по ногам, и если бы она упала, толпа протекла бы по ней дальше. Да уж воистину: чтобы жить в этой жизни, надо иметь бока железные и железное сердце.
Вера вглядывалась в людские лица, надеясь отыскать похожих на доктора, чистых и праведных. Пробовала останавливать приглянувшихся ей, чтобы задать какой-нибудь незначительный вопрос и тем самым раскрыть человека.
Идет навстречу божья коровка с выражением покорности и благожелательности на лице, глаза в глаза — и становится ясно, что у божьей коровки нутро людоедки. Глаза в глаза — и маска любезности растворяется в месиве ненависти и презрения.
Глаза в глаза — и интеллигент с вкрадчивым бархатным голосом оборачивается похабником.
Но чаще всего прохожие на нее, на женщину с палочкой, смотрели как на ничто и устремлялись дальше, поглощенные своими заботами.
Со знакомыми было не легче. Оборотни с приветливыми улыбками, завораживающим взглядом. С милыми жестами, располагающими доверяться. Со сладкими словами — так и сыплется карамель. Внешне, как и полагается, заманчиво и сладко, но попробуй раскуси — начинка из горчицы. Раскусывать дано не всем, только избранникам судьбы.
Вера сначала с любопытством раскусывала все сладкое, подносимое ей так щедро другими, и… дораскусывалась. Не просто набила оскомину, а объелась. Горечь. Сплошная горечь.
Ночами анализировала наблюдения. Черта, которую подводила под своими разгадками, оказывалась чернее черной: получалось — каждый ненавидит другого столь же определенно, сколько все остальные ненавидят его.
Законы взаимопритяжения действуют, пока стороны не знают тайных мыслей друг друга, корыстных намерений, эгоистичных побуждений, а как только узнают или хотя бы догадаются, начинается процесс взаимоотталкивания, нередко кончающийся бунтом оскорбленных, опороченных или выведенных на чистую воду.
Но нет ничего страшнее, чем выворачивать человека наизнанку и видеть его нутро, изъеденное всевозможными язвами. Чистые, искренние, способные на самоотречение во имя добра — как жемчужины в океане, которые на удачу попадаются в разные руки. В грязных руках и жемчужина тускнеет, утрачивает первоначальную драгоценность…
Хождение в народ с каждым разом становилось тягостнее.
Сгорбленный под тяжестью ненависти мир шел рядом с Верой по улице, стоял в очередях за булкой хлеба и пакетиком молока. Доброта, выхолощенная из душ благополучных, сытых и довольных своей сытостью, ютилась в душах людей, битых невзгодами, истерзанных недугами. Очереди обесчеловечивали и этих людей: в давке душа вытеснялась из тела, оставалась только злоба, как защитная реакция беспомощных.
Облетевшие деревья — сухие и жалкие — вздрагивали под хлопками холодного ветра. Промежуток от последних, упавших наземь листьев до первого снега затягивался и превращался в безвременье.
Тягостное настроение безвременья витало в воздухе, удручало, озадачивало, угнетало.
Вера металась душой, искала берег, к которому можно было прибиться и обрести покой.
Лева страдал от того, что ей жилось беспокойно, старался развлечь жену, доставал гвоздики, устраивал поездки на природу, к реке — попить чаю на холодном, освежающем ветру, посидеть у костра, отдавая огню свои тревожные мысли и очищаясь. Лева по-прежнему любил ее одну, хотя во время размолвок, Вера видела это по его глазам, ему вспоминалась та, которой он ничем не был обязан.
А Вере иногда хотелось вернуться в белую палату с обвислыми крыльями занавесей, лечь на ту самую с деревянным щитом кровать и ждать того момента, когда отворится дверь и войдет доктор — человек, у которого самые чистые глаза и добрые помыслы, и она услышит: «Вы — умница, Вера Викторовна. Хорошая помощница. Без вашего участия я бы не справился так успешно с вашей бедой». И подумал бы: «О, какие чистые, живые озера!.. Опрокинуться в них — счастье!»