Это крик обиженного человека. Но общество страдает неизлечимой глухотой. Хоть в рупор кричи — мало кто услышит.
Приравняли репрессированных к инвалидам Великой Отечественной войны, чтобы и те, и другие пользовались определенными льготами. И все на этом.
Живет Эрне Матеусовна в коммуналке, один сосед — злобствующий алкоголик, соседка — не лучше его. На кухню порой страшно выйти. Вот и общается Эрне в основном с кошками, в одинокие вечера доверяя им свои мысли вслух: «Власти не умеют просить прощения у обиженных. Живи, как сумеешь, выкарабкивайся на сухой чистый берег из той грязной реки, в которую тебя насильно затолкнули».
Кот Васька слушает и подмурлыкивает, две кошечки трутся у ног, а Мурка-врач сидит на коленях, словно говоря: «Уж кому-кому, а нам известна эта ситуация, но есть еще на свете добрые люди».
«Да, есть, — подтверждает Эрне Матеусовна, — сердобольные, справедливые. Если бы не было таких, так бы и умерла я в лагере в звании "Эрне — враг народа". Генриха тоже реабилитировали, признали невиновным. Может, ему там, на небесах, и не надо уже это, а мне надо, у меня совесть чиста и перед ним, и перед собой.
А дочка наша за что пострадала? Кто ответит? Я и могилы ее не знаю».
Кошки уже наизусть знают все ее рассказы, сетования, надежды.
В последнее время она редко тешит их разговорами. Чаще читает вслух стихи:
А еще она поет им песни по-немецки о том цветущем луге, где пасутся белые козочки.
Декабрь, 2003
Прошло полтора года, как я поставила точку под этими записками.
Ранним июньским утром 2005 года нежно любимые кошки Эрне начали орать и проситься за окно. Она открыла створку, и их будто ветром сдуло. Мгновенно растворились в высокой траве дворового садика.
А Эрне, почувствовав необыкновенную усталость, прилегла отдохнуть… и — навсегда.
На другой день осиротевшие кошки смирно сидели на общей кухне, словно понимая, что хозяйке, лежащей в гробу под неживыми цветами, теперь не до них.
Чудо тепла и уюта
Так хочется порой шагнуть из нынешнего дня в то время, когда еще не было моей двухкомнатной квартирки в пятиэтажке, а был у нашей семьи лиственный пятистенный дом, поставленный где-то в конце XIX века. И хочется мне оказаться в этом доме не потому, что особая, с лиственной духмянцей прохлада обитала в нем в жаркие дни, не потому, что во все пять окон заглядывала по утрам заря и румянила сизый, еще не истаявший до конца ночной воздух, а потому, что в горнице, отведенной мне, стояла по левую сторону от двери барыня-голландка, круглобокая с медными, начищенными до блеска глазами-конфорками в верхней части тулова, почти у потолка, а внизу — чугунная дверца с винтом на щеколде для плотности.
Не было большего наслаждения, как в темные зимние вечера внести со двора пахнущую морозом охапку березовых дров, открыть дверцу и сложить в печной зев горкой полешки, подсунуть бересту и запалить.
Первые яростные язычки огня впивались в хрустящую сухость дров, множились, разрастались в оранжево-кумачовое пламя. Дух захватывает от этого зрелища. Гашу электрический свет. Блики пляшущего огня играют на полу, отсвечиваясь на потолке, подтекают к дальнему углу горницы и сгущаются до багровости, перемешиваясь с ночными тенями.
Я на низенькой скамеечке у огня. На противоположной стене, прихватывая часть окна, — моя тень, огромная до неузнаваемости. Кажется, что от меня отслоилось нечто черное, заключавшее в себе боль, горечь переживаний, острую недостачу счастья. А я, осиянная алым, теплым светом, утратила земное притяжение, ощущение времени и превратилась просто в мысль о том, как хорошо на свете жить, как светло и празднично на душе и что, кроме любви, не существует в мире никаких других чувств.
Не более часа длится волшебное чувство огня, потом пламя постепенно сникает, прячется в малиновые угли, время от времени вбрасываясь над ними, будто желая продлить свою жизнь, и все-таки обреченно поникает.
Моя тень на противоположной стене уменьшается, истаивает до прозрачности и снова сливается со мной, возвращая ощущение неустроенности и душевной напряженности. Пора закрывать чугунную дверцу, до отказа закручивать винт, чтобы жар от углей пропитал нутро барыни-голландки. Я пристраиваюсь к ее теплому боку и дремотно прикрываю глаза. Свет зажигать не хочется, чтобы не вспугнуть, не разрушить в себе состояние причастности к очищающей силе огня…