— Плевала я на их фамилии и адреса, потому что я предпочла бы опознавать морды. Но если они с другой трибуны, то и это не получится, я их не знаю. А что ломжинские дубы?
— За ними тоже вдет наблюдение. Они вроде бы сбиты с панталыку и растеряны. Такое впечатление, что они утратили влияние на жокеев.
Я удивилась.
— Они утратили? У нас-то было такое впечатление, словно это жокеи перестали получать от них деньги. В среду все поехали поразительно честно, никто не придерживал лошадь. Я вот дожидаюсь субботы, чтобы увидеть, что же будет дальше. О, так ведь суббота уже завтра…
— Подожди-ка, то, что ты говоришь, очень важно. Все сходится. Мафия никого не подкупила, жокеи не получили денег, возникает вопрос: по чьей инициативе? Ломжинские идиоты лезут со своими деньгами, жокеи этих денег не берут, получается, что сами жокеи что-то комбинируют? Завтра, пожалуйста, приглядись как следует.
Я ехидно спросила, не лишились ли, часом, зрения подчинённые старшего комиссара Ярковского, заверила, что присмотрюсь со всем тщанием, и поинтересовалась, что сделали с машиной Завейчика. Ведь не оставили же они её перед Центральным вокзалом на разграбление ворам?
— Нет. Её отбуксировали в участок, где обследовали салон. Мы установили, что она стояла там с субботнего вечера, стало быть, последним человеком.., нет, предпоследним, потому что последним был Завейчик.., так вот, последним пассажиром, который в этой машине ехал, была эта самая Моника Гонсовская. Её вызвали пока для разговора, результатов не знаю.
— Ещё Метя. Его — на убой?
— Извини, что?!..
— Я тебя культурно спрашиваю, на убой вы Метю предназначили или нет. Если он не скажет, что знает, мерзавцы эти его прикончат, а вы все медлите. Неужели он вам так не понравился, что вы его хотите раз и навсегда стереть из списка живых?
— Наоборот. Метю сторожат, как брильянт короны. Он пользуется своей больной головой и сидит дома, ты об этом сама знаешь, а люди вокруг ждут, чтобы к нему кто-нибудь пришёл.
— Я тебя предупреждаю, что завтра он уже наверняка выйдет из дома.
— Дай ему Бог здоровьица. Эскорт у него будет что у королевы. А на беседу мы уже с ним уговорились, на понедельник. Это мы специально сделали, после субботы и воскресенья что-нибудь, глядишь, и проявится…
— Я только одно знаю, что пропало моё одеяло, — печально сказала Моника Гонсовская ещё до первого заезда. — Ни за что другое я ручаться не могу, потому что не обращала внимания, а одеяло я купила всего лишь днём раньше, в пятницу. И оно мне ужасно нравилось! Я его оставила в машине, мне как-то показалось глупо приходить с одеялом на бега, и теперь я на этом одеяле, ясное дело, могу крест поставить.
— А вы им об этом сказали?
— Конечно! Они меня для этого из Лонцка вытащили, но я и так бы приехала, потому что тётка бьётся в истерике. Что такое этот Завейчик мог натворить, как вы думаете?
— Мне кажется, убежать. Единственное логичное предположение…
— Слушай, что тут творится? — изумлённо спросил Юрек, садясь в своё кресло. — Какое-то помешательство на пятый номер во втором заезде. Я до него пальцем не дотрагивался, а тут вижу, что ставят на пятёрку по десять, по двадцать раз. Что бы это значило?
Я забыла Монику, одеяло и Завейчика, потому что появилась более важная тема. Я тоже пятого номера не касалась и сразу решила, что не буду, ещё не заглянув в программку.
— Коллективное сумасшествие, — категорически осудила я. — Кацперский на Ватмане, глупость длиной отсюда до Америки, а то и дальше. Правда, на арабах Кацперский ездить умеет…
— Ничего не понимаю, до сих пор Ватман был четвёртым, а то и пятым. Откуда они его взяли?
— Сумасшествие, ты же сам сказал. Без этого была бы одна Пальма в фаворитах.
— Ты что, никто на неё не ставит. А у меня она есть. По родословной она самая лучшая…
— Но едет Сарновский, люди привыкли, что Сарновский на фаворитах не приходит…
— Так ведь он не фаворит!
— Ну и что? Должен в таком раскладе оказаться фаворитом. Пальма у меня тоже есть, хотя не знаю, хорошо ли это. А, черт с ними, пусть этот Кацперский без меня выигрывает.