— Пей.
Мы пьем.
Когда ты просыпаешься, Оливия, мы уже пьяны. На часах семь утра.
— О Господи, что здесь происходит? — спрашиваешь ты и сонно потираешь глаза. Потом с ужасом ахаешь. — Боже мой, Эмилия, что случилось с твоей щекой и глазом?
— Она врезалась в холодильник, и я услышал это, Оливия, — говорю я, ты смотришь скептически. Это самое глупое объяснение, которое можно было придумать, но я не хочу разбивать твое сердце еще больше, Оливия.
Ты переводишь взгляд с нее на меня и обратно, потом спрашиваешь:
— Где Мейсон, Китон? — бл*дь, ты взяла след.
— Не знаю, его не было здесь всю ночь, — не моргнув глазом, вру я. Больше всего в жизни я ненавижу тебе врать, Оливия.
Но эта жаба не оставляет мне выбора.
22. Кровь гуще воды, пап
Райли
Так было всегда, Эмилия. Он всегда получал внимание, потому что был проблемным ребенком. Сейчас ты лежишь здесь, в моих объятиях, но я знаю, о ком ты думаешь. О нем. Вот уже две недели, как он исчез после того, как избил тебя, Эмилия. Я знаю это, я слышал вас, тебя и моего отца, когда вы разговаривали ночью.
Я не думал, что у тебя так мало самоуважения. После того, что он сделал с тобой, еще и сказать, что любишь его, а не меня. Я бы никогда не ударил тебя, Эмилия.
Нежно играю с твоими волосами и смотрю на тебя.
Я знаю, куда ты исчезаешь по ночам во время своих прогулок.
Иногда я еще чувствую его запах на тебе, Эмилия, когда ты возвращаешься и говоришь, что гуляла.
Кто гуляет с двух часов ночи до пяти утра? И самое плохое, что тебе даже не стыдно, и ты позволяешь ему трахать себя, в то время как мы находимся в одном доме.
Интересно, чего ты от него ожидаешь? Он тоже калека, но совсем по-другому, чем я. Я знаю, что ты не спишь, Эмилия, и когда думаешь, что я сплю, спускаешься вниз, ложишься в его постель и рыдаешь.
Иногда я тебя ненавижу, Эмилия.
Я не раз задумывался о том, чтобы бросить тебя, но в этой семье мы все безумцы, Эмилия. Не только Мейсон. Мы — саморазрушители и ублюдки. Все, кроме мамы. Она делает вид, что все в порядке. Возможно, этим она разрушает себя больше всего. Мама не находит себе места, потому что Мейсон ушел. Он — ее солнышко, и таким был всегда, хотя ничего, кроме неприятностей и тьмы, не приносил. Солнышко, мать его.
Иногда мне хочется его убить.
Мы были идеальной семьей. Китон, мама и я.
Тогда он был только для меня — первый настоящий отец, которого я знаю. Джон.
Я едва могу смотреть на отца, потому что чувствую себя преданным. Он знает, что ты делаешь, Эмилия. Уже давно. Но не останавливает. Никто этого не делает. Когда я познакомился с ним тогда, он был моим союзником. Он был моим таинственным супергероем, который снова дал мне надежду, что жизнь не такая дрянь, как я думал уже в шесть. Мы были так счастливы, Эмилия. Потом появился на свет этот орущий, отвратительный червь. Он постоянно кричал. С этого момента оставалось только гадать: почему Мейсон плачет? Почему Мейсон так печален? Почему он никогда не гуляет с другими? Почему у Мейсона такие плохие оценки?
Я всегда старался как-то привлечь к себе внимание. Был отличником, никогда не принимал наркотики или что-то в этом роде, не прогуливал школу, не лгал, не разбивал мамино сердце. Ни разу, в отличие от него.
Несмотря на это я всегда был в его тени.
И после всего этого я должен узнать, что ты трахаешься с ним еще с похорон моей бабушки, Эмилия. Так давно, Эмилия. Я должен схватить тебя за волосы и выставить за дверь так же, как Мейсон, вероятно, делает с тобой каждый раз после траха. Но я не могу так поступить. Это то, чего тебе со мной не хватает? Насилия?
Насколько ты сломлена, что нуждаешься в подобном?
И насколько я слеп, что только сейчас это вижу?
Но я не могу отпустить тебя, Эмилия, мы помолвлены. Мы планировали жизнь вместе, и я цепляюсь за мысль, что в Нью-Йорке все будет по-другому, что ты, наконец, избавишься от него, как все время пытаешься. Я вижу это. Хорошо, что этот придурок ушел. Где бы он ни был, он должен держаться подальше и уничтожать себя — так, как всегда делал.
Ты притворяешься спящей, Эмилия, поэтому я делаю вид, что не замечаю, что ты в сознании, и встаю.
Я, наконец, должен обо всем узнать, поэтому иду наверх в кабинет отца. Свет все еще горит. С тех пор, как Мейсон ушел, он постоянно поздно ложится. Мне кажется, папа думает, что это его вина, что Мейсон такой ненормальный, но это не так. Он воспитывал нас совершенно одинаково, только Мейсон этого не видит, потому что он такой самовлюбленный, маленький сукин сын. Я стучу и, как всегда, жду, пока отец попросит меня войти.