Я свои железяки все в сердцах выкинул, а у напарника моего ещё потела в руках небольшая стопочка. Он предложил использовать странную тётку в качестве живой мишени, я не одобрил. Он всё же бросил одну или две железки в ту сторону, но только чтобы слегка позлить меня, – отсюда они всё равно бы ни за что не долетели.
Приятель мотнул головой, приглашая меня приблизиться к «объекту». Я был менее решительным и более домашним ребёнком, чем он, и потому часто, пусть и нехотя, вынужден был следовать в русле его затей. Улицу он знал и чувствовал лучше меня – я вынужден был признавать его первенство.
– Только ты не кидай в неё ничего, – сказал я, когда мы приблизились на опасное расстояние.
Улицу я знал плохо, но подраться мог. Поэтому мой товарищ решил на этот раз послушаться меня.
Существо притоптывало на месте от нас метрах в пяти, рядом с ним поблёскивало на изменчивом солнце новая водосточная труба, которую уже, однако, успели местами помять, извлекая наружу сыпучую ледяную крошку. На дворе был конец марта или самое начало апреля, лёд под трубой дотаивал. Рядом с чернеющей лужей прихотливо бродили и возбуждённо мурлыкали настроенные на спаривание голуби.
– Она чего-то бормочет, – сказал приятель.
– Это голуби, – сказал я.
Он прислушался.
– Нет, она.
Любопытство наше разгорелось, мы подошли ближе. Существо на нас никак не реагировало, можно было не опасаться каких-либо выпадов с его стороны. Мы же огляделись по сторонам, как преступники готовившиеся к грабежу. Никого не было, весенний воздух звенел, вдалеке ухали машины. Хлопнул подъезд в отдалённой от нас «ножке» дома, но некто умчался так быстро, что мы заметили только мелькнувшую спину.
Мой друг подошёл к объекту почти вплотную.
– Точно что-то говорит. Губы шевелятся, – сообщил он.
– А что? – поинтересовался я, из опасливости сохраняя дистанцию метра в два.
– Чего-то такое – «тром, тром, тром…»
– Да ну? – я подошёл ближе и нацелил на голову тётки левое ухо.
«Тром, тром, тром…» – послышалось мне, «р» было тихое и слегка картавое. Звуки, издаваемые существом и в самом деле несколько напоминали голубиное воркование.
– Слушай, а она нас видит? – спросил я.
Он помахал рукой перед самым её носом, она никак на отреагировала.
– Не-а, – приятель повернулся ко мне и пожал плечами – мол, что делать будем?
– Как думаешь, зачем она здесь стоит. – спросил я.
– Из сумасшедшего дома сбежала, – сделал приятель дельное предположение.
Существо, действительно, представлялось абсолютно лишённым разума. Может быть, оно воображало себя птицей?
Я задумался. А приятель тем временем уже успел слегка подёргать тётку за нос.
– Ты что делаешь? – испугался я.
– А что?
– Она же всё-таки человек!
Приятель наградил меня изумлённым взглядом – мол, правда, что ли?
Слегка ханжеское негодование, привитое родительским воспитанием, боролось во мне с вполне естественной садистской любознательностью. Вторая, однако, побеждала – такой случай!
– Слушай, давай её посмотрим, – сказал приятель – он просто читал мои мысли.
Тётка была совершенно невыразительная. Невозможно было запомнить черты её лица, одежда тоже была серая и затёртая – какой-то видавший виды плащик, приспущенные грубые чулки, туфли со сбитыми каблуками и задранными носами, на голове шапочка, собранная в резинку, такого же грязно-бежевого цвета как плащ. Из-под шапочки выбивались, свалявшиеся сосульками, бесцветные, возможно, когда-то светло-русые, волосы. Когда я теперь пытаюсь воссоздать в памяти тот образ, я не могу наградить его возрастом более, чем тридцать пять лет. Весьма вероятно, что «тётке» не было и тридцати. Но безумие и скудная жизнь очень состарили её. Вернее, у неё как бы не было своего возраста, он был не важен – так как возраст привязывает человека к каким-то социальным обязанностям. Сначала нужно быть ребёнком, подчиняться родителям, ходить в школу, потом женихаться или невеститься, добиваться взаимности, потеть в постелях, рожать детей, укреплять семьи, зарабатывать деньги; стареть, получать пенсию, заботиться о внуках, болеть, пить лекарства и ложиться в гроб, чтобы тебя оплакали и закопали.
Ничего этого сумасшедшей уже не нужно было. Она растворялась в воздухе, оставались одни глаза – тоже бесцветные, как воздух.
И всё-таки мы не ошибались, она была женского пола. Хотя – и довольно отвратительна на вид, и пахло от неё неприятно, не то, чтобы мочой, но скорее больницей и какими-то залежалыми тряпками. Несмотря на всё это и благодаря её очевидному безумию, мы могли с ней делать почти всё, что захотим.