Оставалось лежать в больнице всего несколько дней. Мой лечащий врач уже подписал мне оправдательный приговор, оставалось лишь дождаться результатов ещё кое-каких дополнительных исследований. Мои анализы из-за какой-то особой сложности были направлены в другое, более специализированное и оснащённое, лечебное заведение. И теперь мы вместе с врачом ждали весточки оттуда. Но у нас все такие процессы не бывают скорыми. Так что я почти неделю ошивался в палате на правах полувыздоровевшего, отказавшись от всех лекарств кроме витаминов.
У меня было хорошее настроение и самочувствие, я каждый день гулял, даже если лил дождь. И каждый из этих дней, будто случайно, хотя я давно и не верю ни в какие случайности, мы встречались с давешним очкастым типом, вечным техником или лаборантом, который питал надежды пробраться из грязи в князи.
Разговоры с ним равно развлекали и раздражали меня. Иногда мне хотелось стукнуть этого человека кулаком по морде, настолько откровенным убожеством разило из его неумытого рта. Однако, что-то меня в нём привлекало, как привлекает уродство – не хочешь, а посмотришь. И как такие люли живут? Он как-то жил. И даже размышлял о биологии. Весьма тупо, надо сказать, размышлял. Что-то такое всё время городил о вивисекции, о засекреченных исследованиях, о запрещённых проектах, о клонировании, протезировании и прочих мало волновавших меня вещах. Да, оба мы любили биологию, но любили в ней разное. Я предпочитал созерцать создания Божие такими, каковы они есть, во всём их изначальном совершенстве. Он же непременно желал всё препарировать и переделать, ему обязательно хотелось посостязаться с Творцом в деле творения. Мне-то было совершенно ясно, что его руки могут только что-нибудь испортить или сломать. Но он искренно хотел улучшить готовые изделия природы.
«Феноменальный придурок!!!» – сообщал я самому себе каждый раз после очередной беседы с ним, удаляясь восвояси.
Особенно он тащился от фильма Андрея И «Красный конструктор». И считал, что всё это чисто документальное кино, вскрывающее подлинные архивные факты. А художественные припампасы налеплены автором лишь для вида, чтобы отвлечь внимание цензоров. Что ж, в его рассуждениях была определённая сумасшедшая логика. Сколько я его не убеждал в обратном, он не соглашался, хитро улыбаясь. Это было тем более удивительно, что похоже, этот человек, и правда, почти всю жизнь протусовался в медицине, а ещё точнее – в самой что ни на есть технической её области. Подозревать в нём наивность было бы неуместно. Само собою напрашивалось подозрение насчёт его душевного здоровья.
Впрочем, иногда ему удавалось меня умилить. Например, однажды он довольно пространно рассказывал мне о своём детстве, совсем не безоблачном, если иметь в виду его пьющих и дерущихся родителей, которые теперь уже, слава Богу, почили в Бозе. Он собирал коллекцию насекомых, и это было единственной его отдушиной в тёмном лабиринте надвигающейся жизни. Особенно подробно он останавливался на деталях препарирования, распространялся о там, как следует правильно морить и расправлять бабочек. Какие употребляются вещества, инструменты, материалы. Тут он нашёл благодарного слушателя, т.к. я сам в детстве неоднократно пытался собирать насекомых, но мне не хватало скрупулёзности и усидчивости, да и руки мои не приспособлены к тонкой работе, кроме собирания земляники. Мне нравилось выслеживать и ловить насекомых, но вот приготавливать из их трупиков красивые мумии – на это меня не хватало. Невыпотрошенные, наколотые заживо жуки протухали в картонных коробках и воняли так, что хотелось их без сожаления выкинуть. Мне до сих пор совестно, что без всякой на то необходимости, я загубил в детские годы свои столько божьих тварей. Может быть, мне послужило бы оправданием, если бы я хоть что-то довёл до конца. Хвалился бы теперь перед детьми своими по всем правилам выполненными коллекциями, которые бы – глядишь – дожили до сих дней. Это возможно – в этом меня теперь убеждал этот человек. Да и разве сам я не видел тропических бабочек в рамочках на продажу? В общем, я слушал его открыв рот, памятуя о своих упущенных возможностях. И он, восхитившись, что его наконец-то поистине слушают, пел как соловей. Даже некое вдохновение проявилось на его сером угреватом лице, некая сладость проступила на изгибающихся губах. В конце концов, я испугался, глядя на эти извивающиеся губы, – было в них что-то садистское. Он мне испортил аппетит. Дело в там, что это был чуть ли не последний здесь мой день, и он уломал-таки меня посетить больничный буфет, где мы выпили с ним по бутылочке пива. Я, помнится, даже чем-то закусывал, пока не подавился по его милости…