– А что, похож? – спросил я и улыбнулся ему так, что у меня бы лично на его месте волосы дыбом встали. У него, видно, на этом месте не было волос.
Спирт появился на столе каким-то неизъяснимым способом.
– Чистый? – спросил я.
– Я уже разбавил, – успокоил он.
– Так вот, – успокоенно изрёк я, нацедив себе дозволенные сто грамм. – Впрочем, мне действительно стоит притормозить. А то я, бывает, во хмелю веду себя непредсказуемо.
Он испугался и стал озираться по сторонам, словно спешно пытаясь оценить, во сколько ему обойдётся мой пьяный дебош.
– Вашу свинью я, однако, не трону, – успокоил я старичка. – Вы хоть анекдот знаете? Про хохла, у которого, свиньи бегали на протезах?
Судя по его глазам, он даже этого анекдота не знал – может, выпал из памяти, как оттуда вообще с лёгкостью выпадает всё уличающее и неприятное.
– Ну, ему просто для холодца всякий раз отнюдь не требовалась целая свинья.
Он вымученно засмеялся. Но этот смех был похож на смех инопланетянина. Будто я знаю, как они смеются…
Я выпил спирта и осознал, что если я не хочу крупных неприятностей, мне следует на этой дозе остановиться. А если хочу? Может быть, только таким образом и разрешаются наболевшие вопросы. Столь наболевшие.
– А что, если я напьюсь и набью вам морду? – прямо спросил я у хозяина.
Он не нашёлся, что ответить. Но в милицию сразу не стал звонить – и то славно. Впрочем, какая тут милиция – он, верно, милиции боится как чёрт ладана. Я живо представил себе участкового в этой комнате. Поэтому-то он и ненавидит своего сожителя – алкаша – тот ведь из-за пьяной неосторожности может на себя навлечь гнев властей, зайдут и сюда спросить что к чему и…
После бутылки водки в верхом иногда наступает что-то вроде прозрения. Я читал мысли своего знакомца, хотя и не могу похвастаться, что это доставляло мне удовольствие – честно говоря, я с трудом сдерживался, чтобы не облеваться прямо на пол. А может и не сдерживался. Точно не помню.
Я посидел немного, скрючившись над столом и уперев глаза в собственные кулаки. Засыпать было нельзя, нужно было сосредоточиться и убраться отсюда подобру-поздорову.
Хозяин осторожно потрогал меня за плечо и предложил чаю. Я не ожидал от него такой нежности.
– Чай – это хорошо, – сказал я.
После чашки чая, тоже совсем неплохого, мне стало лучше. Т.е. в том смысле, что вернулась способность формулировать и исполнять собственные решения.
– А это что, неудачный эксперимент? – спросил я подняв глаза на верхотуру другого шкафа, который находился как раз напротив, в торце комнаты.
Он кивнул. Там, на том шкафу, который, вероятно, служил для одежды, покоился какой-то животный скелет.
– Это тоже свинья? – уточнил я.
Он кивнул:
– Пять месяцев и семь дней.
– Бедняжка, – я вздохнул. – Ну, может ещё по маленькой? Помянем?
Он замотал головой.
– Не хочешь выпить за невинно загубленное животное? – наехал на него я.
Он не понял, шучу я или всерьёз. Я и сам не понял, но ему налил и заставил выпить.
– Сам я буду чай, – сказал я и сам удивился собственной примерности.
– И сколько же ещё ты будешь изуверствовать? – спросил я, про себя отметив, что вполне естественно перешёл с ним на «ты» – хорошо, что пока не взаимно.
Он смотрел на меня загнанными глазами.
– А там у тебя кто? – указал я разящим пальцем на запертую дверь.
Он спрятал глаза, руки нервно теребили клеёнку.
– Новые жертвы, – констатировал я. – Может быть, ты там каких-нибудь младенцев держишь, маньяк? – сделал я глумливое предположение и вдруг испугался – а что если это правда? Ну да – стал бы он тогда меня к себе приглашать. Или… Тогда… Уж лучше я сам его сейчас…
Он всё понял. Он уже стоял, уже пятился и тянулся за подручными средствами.
– Только попробуй, – сказал я, утвердив свою ладонь на удобном горлышке бутылки. – Лучше останемся друзьями.
Я взвесил пузырь в руке и обрёл некоторую уверенность.
– Хотя конечно нет, – сказал я. – С таким говном, как ты, мы не могли бы стать друзьями ни при каких обстоятельствах.
Он дёрнулся и чуть не свалил с полки какие-то очень важные свои припампасы. Так ужаснулся, родимый. Глаза зажмурил, руки воздел.
– Боишься?! – спросил я, вставая.
Кто знает – выпей я ещё хоть четверть стакана – может быть, и в самом деле разбил бы бутылку об его дурацкую башку.
Но рассудочность ещё не до конца покинула меня. Однако, и праведный гнев что-то никак не хотел разгораться в уютно расслабившейся душе.
– Твоё счастье, – сказал я, – что я почему-то добрый, – и сел. Сел, но тут же поднял на него глаза – в то ужалит ещё, змея.