– Ты что там, форточки, что ли, открыл? – догадывается подруга.
– Да, я сейчас закрою.
– Давай, а то холодно.
Я стуча зубами, иду закрывать форточки. На дворе не месяц май. Чернота двора и хлопья снега, залетающие в комнату, наводят на могильные размышления. Цвета земли и костей. На востоке – белое, у нас – чёрное. Хрен редьки не слаще. Похороны…
– Я уже иду! – кричит моя заигравшаяся наяда.
Только тебя не хватало! Я зачем-то спешно покрываю трупы всеми одеялами, которые валяются здесь же рядом, на полу. Кладу в промежуток между ними подушки – вроде незаметно… Зря я так спешил – она только сказала, что идёт, а я опять вспотел – вытираю со лба рукавом мокрого халата крупные горячие капли. Я, слава Богу, не мёртвый, хотя…
Нет, то есть, что' мы собственно сейчас тут будем делать? Ничего ей не говорить. Поставить её тут же раком на полу? Ничего не скажешь – романтично. Или показать ей и посмотреть на реакцию – заманчиво. А то соврать, что это я их – мол, прямо сейчас, в порыве праведного гнева…
Я невольно гоготнул.
– Ты чего там ржёшь? – завистливо спросила она.
– Анекдот вспомнил.
– Сейчас я приду, расскажешь.
– Угу.
– Я уже вытираюсь.
Надо же, какая деловая – и полотенце нашла. И не брезгует. Всё время узнаёшь о ближнем своём что-нибудь новенькое. Да и с каких это пор она стала ближней? Не пора ли вернуться к детям своим? Отчего это вдруг меня потянуло на праведность? Тра-ля-ля!..
Всё-таки при закрытых форточках намного лучше. Да не так уж и пахнет. Можно сказать, совсем не пахнет. Вот можно было бы каким-нибудь дезодорантиком для верности побрызгать. Но где ж его взять? Вот у этой мёртвой фифы его даже в сумочке не было. Может, у своей попросить? Но тогда… Да, тогда наверняка придётся всё объяснять… Ну где там она? Опять зачем-то воду включила – называется вытирается. Я нетерпеливо барабаню пальцем по стеклянной поверхности передвижного столика.
Отчего они всё-таки? Несчастный случай? В таком виде, насколько мне известно, чаще всего находят угоревших – но это в машине или около печки… Газ?! Вскакиваю, но сажусь снова. Я бы унюхал. Всё закрыто, и вентиль даже перекрыт. Значит всё-таки собирались выезжать. Ничего не понятно. Прямо детектив.
– Эй, скоро там? – и зачем я её зову?
– Иду-иду!
Может, наркотики? Что-то не замечал. Да и не видно ни шприцев, никакой аптеки, хотя всего остального… Даже бутылок пустых мало. Не умерли же они, в самом деле, от любви? Или кто их убил? Кто? За что? Кому, кроме меня могла понадобиться их смерть? Постой… М-да, не очень приятная картинка вырисовывается. Я хоть не очень их лапал? А следы насилия? Я что-то ничего не заметил. Ни крови, ни синяков. На горлах по-моему тоже никакой синевы не было… Или я плохо смотрел? Нет, потом – пускай полежат в покое…
Вдруг появляется она.
– Ты что сидишь? – полотенце, которого я не видел в глаза десяток лет, намотано на ней вроде сарафана – очень кокетливо – мини, выше некуда.
– Ну? – говорит она и толкает меня свежим бедром, – у неё вообще такая манера, она отнюдь не фригидная штучка. Или только притворяется? Неужели притворяется?
Смотрю на неё с недоверием.
– Сегодня не получится, – говорю я и сам пугаюсь своих слов.
– Почему? – по тону я чувствую, что она скорее просто сердита, чем разочарована, – по этому поводу я уже готов взорваться.
– Потому что сегодня неудачный день, – говорю я.
– Ты что, этого раньше не мог сказать? Зачем ты меня сюда притащил? Думаешь, мне здесь нравится?
– Прости меня пожалуйста, но я тебе всё объясню позже.
Она молчит, поджимая губы.
– Но ты ведь почти всё уже убрал, – даёт слабину она.
Это мне нравится, я почти готов похлопать её по тщательно отмытым, выпирающим ягодицам. Но нет…
– Сейчас собираемся и уходим отсюда.
Немая сцена. Она готова съесть меня глазами. Она, конечно же, уже заготовила фразу о там, что мы, мол, видимся в последний раз и чтобы я не рассчитывал и не звонил и т.д. и т.п. Зачем я всё это делаю? Неужели в самом деле не боюсь её потерять? Она ведь хорошая баба, почти такая, какая мне нужна. Почти… Всегда это почти!