Молча, она начинает одеваться. Она не такая уж дура, понимает, что молчанием можно больнее ранить, чем банальной истерикой. Но мне как раз этого и нужно. Я не могу удержаться и улыбаюсь. Она смотрит на меня как на идиота, и с возмущением, и в удивлением… Послушайте-ка, да она мной почти восхищается! Вот чего я достиг! Вот, что значит нестандартное поведение в присутствии женщины. Надо будет взять это на заметку.
Мы собираемся и выходим почти в полном молчании. Я таки выключаю в прихожей свет и думаю о том, что на выключателях остались мои отпечатки пальцев. Но я, в конце концов, хозяин. А как я объясню присутствие ещё кое-каких отпечатков?.. А ей и невдомёк. М-да, мне бы её проблемы.
Ну, может, всё ещё не так страшно? В конце концов, все мы знаем, как работает наша милиция. В том-то и дело. Ну, от сумы да от тюрьмы… Типун тебе на язык! То есть мне.
Пока мы спускались, я даже не успел подумать о том, что, возможно, это действительно наша последняя встреча. Жаль.
– Если хочешь, я тебя подвезу, – сказал я ей на улице.
Она, должно быть, почувствовала в моём тоне неуверенность.
– Если хочу? – переспросила она.
– То есть я хотел сказать… Садись, я тебя отвезу.
– Что с тобой произошло? – спросила она. – Совесть замучила?
– Ну… В некотором роде.
– Я так и знала. Все вы одинаковые.
При этом она таки залезла в открытую мною дверцу и элегантно поправила пальто на коленках.
Я обошёл машину и сел за руль. Нужно было прогревать мотор и чистить ветровоё стекло от снега. Я снова вылез, чтобы найти в багажнике щётку.
– Почти Новый Год, – сказал я, перекрикивая песню мотора.
Она не ответила, но я уже понял, что, несмотря ни на что, это наша встреча вряд ли будет последней. А чем чёрт не шутит – может и сухарики в тюрьму принесёт. Я засмеялся.
– Опять ржёшь, – сказала она, явно не понимая, чему я радуюсь.
– Подозреваешь, что сошёл с ума?
– Да, а то ведь с таким опасно в машину садиться…
Она уже явно оттаивала, несмотря на показную язвительность и заметающие снега вокруг. Может, надеется, что я отвезу её ещё куда-нибудь? Или скажу, что пошутил, и мы вернёмся обратно?!
Наконец мы тронулись.
– Куда? – спросила она.
– Как куда? К тебе домой.
– Ко мне нельзя.
– Я знаю. Я тебя только довезу и смоюсь. Я вспомнил, что у меня кое-какие дела.
– Серьёзно?
– Нет, шучу.
Потом мы долго молчали. Она закурила длинную сигарету.
– А я думал ты не куришь, – сказал я.
– Иногда, – сказала она. – Слушай, а что всё-таки там произошло, на твоей квартире? Для чего ты всё это устроил?
– А что, ты меня в чём-то подозреваешь?
– Ну… Согласись, что всё это несколько странно…
– Снег сильный, блин! «Дворники» не справляются.
– Не заговаривай мне зубы.
– Так вот я и говорю. Трупы я там нашёл.
– Что?
– Трупы.
– Ну это уже вовсе не смешно.
– Так вот я и говорю…
– Послушай, я раньше не замечала, что у тебя такие тупые шутки. Ты меня разочаровываешь.
– Увы… Может, тебя сразу высадить? – Я слегка притормозил.
Она оскорблённо молчала. А мы уже подъезжали к её дому.
– Ну так вот, значит, я и думаю, – продолжал я, не спеша подруливая к подъезду. – Надо бы в милицию сходить. А то мало ли что, а?
– Кретин! – она вышла и захлопнула дверцу.
– Сумочку забыла! – крикнул я.
Она порывисто забрала сумочку. Кругом бушевала пурга. И она была как пурга – такая же порывистая и неистовая.
– Всего хорошего, – сказал я вполне искренно, немного посмотрел ей вслед и не дождавшись пока она исчезнет в подъезде, надавил на газ.
Придётся ведь, и правда, идти в милицию.
Сны
"Назови это сном. Это ничего не меняет…"
Л. Витгенштейн
Что только ни приснится! То какой-то грузин, бывший народный артист, который жалуется мне, что его сына и дочь нынешняя администрация лишает бизнеса, а именно фармацевтического. Немало наверно они зарабатывали…
– Ну, – не то возражаю, не то поддакиваю я, – это такое дело.
В общем, если не убьют, станешь богачём, и всё такое. Но это и ему ясно; он говорит, что, как в былые времена боролся за свои права, пользуясь популярностью, так продолжает и ныне. Мол, не токмо Сталину посылал депеши и не токмо теперь такими депешами завалены департаменты. Одними прошениями сыт не будешь! Он, мол, не то что письма, он собственные трусы свои снимает и власть имущему несёт. Вот, посмотрите! Я представляю, как пахнут трусы этого престарелого жирного грузина. Но я ему сочувствую. Вполне разделяю его гнев и негодование. Хотя, казалось бы, какое мне дело до фармацевтов-миллионеров? Наверняка какой-нибудь криминал… А что же ещё?