Экзамен
«Ведь моя мудрость какая-то ненадёжная, плохонькая, она похожа на сон…»
Платон
В школе я часто болел. Особенно в старших классах. Сперва все, да и я в том числе, думали, что это симуляция, просто, прогуливаю на законных основаниях, но потом я так разболелся, что не успел закончить последний класс и получить аттестат.
Год спустя я вернулся в тот же класс, хотя, разумеется, ученики в нём были уже другие. На меня смотрели с опаской, одновременно предполагая во мне и придурка и героя. Я ухитрился опять заболеть и поступил третий раз в тот же класс. На лицах учителей изображалось сострадание, когда они видели меня в коридорах школы. А я ничего уже почти не помнил, я так сильно болел, что начисто был лишён возможности учиться в больнице. Что-то там со мной происходило, но происходило, похоже, в бреду. Увы, в бреду совершенно невозможно закончить школу. На надо было как-то жить. Я смотрел на себя в зеркало и боялся состариться раньше, чем получу среднее образование. Хотя бы среднее.
Однако, учёба мне не давалась. Учителя, конечно, делали мне поблажки, но не могли же они мне всё время ставить положительные оценки, когда я их не заслуживал. Какой бы это подавало пример остальным? Все бы тогда расхотели учиться и начали болеть. Родителей моих уже в школу не вызывали, щадя их старость; на педсоветах обсуждали, как бы выпихнуть меня из школы с наименьшими потерями – может, в виде исключения, выписать мне аттестат с незаслуженными оценками? Во всяком случае, я предполагал, что происходит нечто такое. Ведь учителя так на меня смотрели…
Своим присутствием я смущал более молодую и обыкновенную массу учащихся. Да и некоторые сексуальные проблемы начинали возникать. Девочки не могли не обращать на меня внимания как на самого старшего. Правда, некоторые напоказ фыркали – вот, мол, детина, отрос, а ума-то и нет. Ум у меня, разумеется, был, и не малый, но разве могли они меня понять? Им бы с моё помедитировать в больнице на грани жизни и смерти.
Так вот, однажды я всё-таки сумел добраться до экзаменов. Надо сказать, что не по всем предметам у меня было так уж плохо. По истории я, можно сказать, даже преуспевал, правда, совершенно не знал дат, но это добрая учительница прощала, всё время подсовывая мне шпаргалки. Зато насчёт тенденций, т.е. насчёт того, куда и зачем движется история, я рассуждал совершенно правильно. Иные даже руками разводили, до чего правильно умел говорить. Правда, забывал имена королей и полководцев, но умело заменял их эвфемизмами – как то: он, тот, тот самый, этот и т. п. В общем, всех или почти всех это удовлетворяло. Одноклассники даже, случалось, рукоплескали мне на уроках. Главное, что всем сразу становилось ясно, за что велись все битвы в мире, – это я способен был показать и доказать буквально на пальцах.
Когда меня особенно начинали ругать другие учителя, историчка всегда ставила в пример мои незаурядные успехи. Правда, успехи эти носили, так сказать, эксклюзивный характер, и вряд ли бы мою речь по истории сумел бы правильно оценить и понять кто-либо за пределами нашего класса и тем более школы.
Преуспевал я и в литературе. Хотя – как назло! – решительно не мог выучить ни одного чужого стихотворения. Я пытался хоть отчасти компенсировать это упущение, сочиняя свои собственные, но мои старания не находили должного отклика. Учительница по литературе была глуха к рифме, а темы мои ей были так же чужды, как мне её напыщенные объяснения чужих произведений. Я пытался, конечно, что-то читать, но глаза от напряжения очень болели, всё в них расплывалось. А когда читал вслух, начинало болеть горло и закладывало нос от книжной пыли. Вообще у меня обнаружилась аллергия на книги. Это у меня-то! В придачу ко всему, и без того толстенному, букету моих заболеваний.
Совсем не давались мне точные науки, т.к. я начисто оказался лишён способности к абстрактному мышлению. Дело в том, что у меня было в прошлом что-то вроде менингита, что само собой не могло не сказаться на моей мозговой деятельности. К тому же, говорят, в бреду я неоднократно падал с постели, катался по полу и бился головой об разные предметы – так, что, в конце концов, меня стали привязывать к кровати ремнями. Как вы думаете, после такого, что' я мог соображать?
Конечно элементарные арифметические действия не были для меня проблемой. Дважды два четыре – это дважды два четыре – это всякому понятно. Но вот остальная таблица умножения очень плохо укладывалась в моих повреждённых извилинах. Например, мне всё время повторяли, что нет ничего проще умножения на десять, а я не мог этого понять – ведь десять даже больше девяти – это-то я точно знал! Не может быть умножение на бо'льшую цифру проще, чем на меньшую – с логикой у меня, слава Богу, всё было в порядке! Но никто, решительно никто, меня не понимал. А логику мы не проходили – это тебе не Древняя Греция!