В общем-то мы ждали, что мама умрёт, но это всё равно произошло неожиданно. Она болела давно, ей становилось то лучше, то хуже. И не то чтобы мы хотели, чтобы это продолжалось вечно, но… Болезнь и смерть всё-таки две разные вещи.
Когда я услышала, то не знала, что сказать. Слова застряли в горле. Во рту сразу сделалось горько и сухо.
– Мне приезжать? – выдавила я из себя.
Тётка вздохнула и помолчала.
– Да нет, я думаю, сегодня не надо, – извлекла она. – как там маленькая?
Маленькой она называла мою сестру, которая всего-то на четыре года была моложе меня. Я посмотрела не неё, она спокойно сидела в кресле, в углу, и что-то делала со своей маленькой, видавшей виды игрушкой, с медвежонком молочно-кофейного цвета .
– Нормально, – ответила я.
– Сидите дома. Похороны всё равно будут не раньше, чем завтра. А, скорее всего, после Нового Года.
– А где она?
– Кто? А, в морге.
Мне хотелось ещё о чём-то спросить, но я никак не могла понять или вспомнить о чём. Слово морг показалось мне незнакомым и больно резануло слух, хотя я, разумеется, его уже тысячу раз слышала и не было в нём ничего особенного. Но сейчас это звучало как-то неуместно. А что, неужели и я когда-нибудь очутюсь в морге? И я задумалась, можно ли вообще как-нибудь правильно употребить глагол очутиться в первом лице единственного лица, и засмеялась.
– Ты чего? – спросила тётка встревожено.
– А? – опомнилась я и провела ладонью по лицу сверху вниз. Ладонь была холодной и влажной – словно не моя.
– Вы там смотрите. Держитесь, – сказала тётка. – Я может к вам приеду. Сегодня наверно не успею. А то вы к нам приезжайте. На Новый Год-то… Хотя эти похороны… В общем, надо обдумать. Завтра я позвоню. Или нет, сегодня, вечером. Если что, завтра звоните. Пока.
– Пока.
Мы повесили трубки. Сначала она. Потом я.
– Мама умерла, – сказала я сестре.
– Я поняла, – сказала она. И мне почему-то захотелось ударить её по лицу.
– От рака? – спросила сестра.
– Откуда ты знаешь? – спросила я.
– Но она же болела раком.
– Ну и что?
– Ну вот, от рака и умерла.
– Прекрати.
– Что?
– Ты не понимаешь?
Сестра отрицательно помотала головой.
– Хочешь есть? – спросила я.
Я пошла на кухню что-нибудь приготовить. В холодильнике было почти пусто, и денег оставалось очень мало. «Господи, как же мы будем встречать Новый Год?» – задала я себе вопрос почти вслух и поймала себе на том, что говорю, как мама. Что ж, кому теперь, как не мне, придётся теперь играть эту роль?
Сестра вдруг притопала из комнаты. Не успела я даже поставить жариться яичницу.
– Мама, правда, умерла? – спросила она.
– Почему ты босая?
Она посмотрела на свои голые ступни и не нашла в них ничего предосудительного.
– Ну и что? – сказала она. – Мама, правда, умерла?
– А ты не веришь?
– Тётя позвонила и сказала, да?
– Да, – я разбила одно за другим три куриных яйца и вылила их содержимое на сковородку.
Сестра ждала.
– Ты простудишься, – сказала я.
– А когда похороны? – спросила она.
– Не знаю, – честно ответила я.
– Понятно, – она опустила свои серенькие глазки и собралась уйти с кухни.
– Что тебе понятно? – спросила я ей вдогонку.
Она оглянулась:
– Понятно, что Нового Года у нас не будет.
– Это тебя волнует?
– И это тоже.
– Что-то ты стала больно взрослая.
Она не ответила и ушла в комнату. Я с досады швырнула на пол скорлупу от яиц. Хотела ещё придавить её ногой, но передумала. Мама зачем-то собирала эту скорлупу. Ах да, она её отдавала тётка, чтобы та удобряла свою дачу. Она что-то там говорила насчёт кислотности.
Захотелось чего-нибудь кисленького. Я опять полезла в холодильник и обнаружила там одинокий апельсин. "Маленький и гнилой апельсинчик мой…" – вспомнила я грустную песню. Поделиться с сестрой или нет? Знает ли она о существовании этого апельсина. Вряд ли так уж часто заглядывает в холодильник – привыкла всё получать с ложечки. Но родительский долг возобладал. Я теперь за маму – как я могу не наделить половинкой апельсина младшую сестрёнку? А она наверно только этого я ждёт.
– Хочешь апельсин?! – кричу я ей в комнату, перебивая бормотание телевизора, который она включила.
– Не-ет! – кричит она.
– Смотри, я сама его съем.
– Е-ешь! – кричит она равнодушно, словно перед ней там валяется целая гора этих самых апельсинов.
Я обдираю плотно приставшую к внутренности шкуру. Приходится помогать зубами, от сока корки щипет уголки губ. Всё, наконец-то я могу разломать этот малюсенький, не очень свежий плод на дольки. Все руки липкие. Да и хотела ли я это съесть всего несколько минут назад? Пробую одну дольку – какая-то безвкусная. А я хотела кислоты. Нет, всё-таки кисло, нет, скорее сладко. Кисло – сладко. Я жую и забываюсь. Того-то я и хотела.