Меня слегка пнули по бедру. Парень сравнительно небольшого роста старательно отпечатал свою пыльную рифлёную подошву на моей тёмной штанине. Я стал отряхиваться, но он ударил меня ногой по руке. От довольно сильной боли на глазах у меня выступили слёзы.
– Угу, – покивал блондин, сочувственно выпятив нижнюю губу.
– Вы что меня, правда, хотите убить? – спросил я.
– Ты уже спрашивал, – сказал блондин.
– Ну тогда уж убивайте сразу.
– Нет, зачем, – сказал блондин.
И моя решимость кончилась. Фраза, которую я хотел произнести на повышенных тонах, застряла в горле. Тело стало ватным от страха и безнадёжности. Вот сейчас у меня закроются глаза и отнимутся ноги.
Я повернулся к блондину, который стоял справа особнячком, словно ища поддержки. Он слегка похлопал меня ладонью по щекам:
– Ну-ну – не отрубаться.
Я открыл глаза. Но он смотрел на меня так, что я совсем лишился сил и стал невольно приседать на корточки. Тут же сзади на меня посыпался град ударов, несильных, в основном, ногами.
– Вставай, вставай, – потянул меня вверх под мышки блондин.
Я потёр ушибленную поясницу и утёр кулаком нос, через который стали выделяться с трудом сдерживаемые слёзы.
– Ведь нам некуда торопиться, правда? – сказал блондин.
Я кивнул.
– Вот и молодец, – сказал блондин. – Ну, покажешь колбасу?
Я полез в авоську и достал своё сокровище. Я держал палочку колбасы в неверной правой руке, воздымая её высоко над головой – как милиционер дубинку или как волшебник свой волшебный жезл.
– Вот молодец! – радовался блондин.
Все его товарищи захмыкали одобрительно.
– А теперь ешь. Ну, ешь, ешь.
Я понял, что от меня требуется и начал через силу засовывать в себя, ещё несколько минут назад бывший таким вожделенным, продукт. Во рту совершенно не было слюны – это у меня случается иногда, когда прихватывает сердце. Хорошо ещё, колбаса была жирной и жир понемногу таял. Хлеб бы совершенно невозможно было сейчас проглотить.
– Вкусно? – спросил блондин, когда добрая половина колбасы исчезла в моём животе.
Я жевал изо всех сил всеми оставшимися зубами. Я очень боялся подавиться или сблевнуть, мне мешал забитый нос – если чихну, всё разлетится вокруг веером.
– Вот видишь, – мы тебе даже дали возможность насытиться напоследок. Ну хватит! – он вырвал у меня из рук остаток колбасы и зашвырнул в пыль.
Я поспешил проглотить хотя бы то, что осталось во рту.
– Выплюнь, – сказал он. – Хватит!
Высокий здоровяк подхватил меня сзади и надавил сложенными замком руками на желудок. Пища фонтаном выплеснулась из моего горла.
– Фу! Какой ты мерзкий! – морщась, сказал блондин.
Здоровяк отпустил меня, и я осел на землю, как сдутый шарик.
– Ну ты, вставай! – потребовал блондин.
Я попробовал привстать, но вместо этого вовсе завалился как пьяный на спину.
Меня опять стали бить ногами, лениво, с оттяжкой. Кто-то попал по лицу, по виску. Я почти ничего не чувствовал, я был ошеломлён и приготовился умирать. Я ещё машинально сжимал в руке авоську с четвертинкой хлеба. Мне наступили на руку и заставили её разжать – слабо хрустнули пальцы.
Я всё же вскочил, но не сумел подняться на ноги и упал на колени. Я ползал по площади кругами то на коленках, то на четвереньках, а они не спеша били меня. Блондин всё время что-то приговаривал. Вроде того: «Зачем тебе жить?», «А какой в этом смысл?» Я ныл и скулил как собака, в глазах у меня постепенно темнело. Долго я умирал. Я не думал, что это будет так долго. Я успел увидеть стену впереди – тупик, здесь много мусора, сюда ходят по малой нужде все продавцы с рынка, а то и по большой. Но мне уже было не до того, чтобы выбирать – я прятал лицо в засохшем дерьме, только бы укрыться от ударов. Становилось всё больнее, но потом боль как будто перестала быть моей. Я только слышал голоса и шлепки.
– Так говоришь: за что? (Шлёп.)
– Говоришь: не надо, ребята? (Шлёп! Шлёп!)
– Но мы же не так уж сильно, правда? (Тихое: шлёп!)
– Мы ведь сдерживаем себя… (Шлёп.) Да, дорогой, да, надо держать себя в руках… (Шлёп… Шлёп-шлёп.)
Кровь понемногу стала заливать мне глаза, ресницы слипались. В отбитом ухе стоял какой-то монотонный шум.
– Эй! – угощал меня пощёчинами блондин. – Не спать!
Но как только он отпускал меня, я снова валился лицом в нечистоты.
Мой мучитель разогнулся и встал в полный рост:
– Фу! Какой ты грязный! – он гадливо поплевал на свою ладонь и помахал ею в воздухе, не найдя обо что вытереть. После этого он расчётливо ударил меня мыском ботинка по кадыку.
Затем ещё несколько ударов запечатлелось с треском на моей болтающейся голове. А от удара в пах я окончательно потерял сознание.