— Вы хотите сказать, что мой сын полюбил больную девушку и разрушил все свои планы, к которым шел несколько лет? — она повернулась к брату и попыталась встретиться с ним взглядом, но он, не в силах вынести ее боль, опустил голову и уставился в пол.
— Нет. Лестор просто оказался из тех людей, кто готов принять на себя чужую боль, не пытаясь спасти себя. Мы оставим его ещё на месяц или два в больнице, а потом посмотрим, сможете ли вы его забрать. В понедельник в полдень я буду ждать вас здесь, чтобы передать все документы Дастина, — Барри уже хотел уйти, но, конечно, мама не договорила.
— Нет, подождите! — Она схватила его за локоть, но тут же отпустила, испугавшись. — Чем я могу помочь своему сыну?
В её голосе было столько же отчаяния, сколько и на похоронах сестры. Мой внутренний ребёнок уже готов был вырваться наружу, накричать на всех, расплакаться и уйти. А я просто хотел разбить наглое лицо Лестора. За что? За его глупость, за его нелепую влюблённость, за его синдром спасателя, которого никогда раньше не было. Если медикаменты не помогают, давай просто устроим ему весёлую жизнь, пока я здесь. Он сразу поймёт, как нужно себя вести.
— Я обязан вылечить его, миссис Менсон. Не беспокойтесь, пожалуйста, заберите Дастина и оставьте Лестора со мной. Я должен увидеть, как он будет жить здесь один. Всего доброго!
Я обнимаю родителей и говорю, что хочу прогуляться с Барри и немного покурить. Отец молча кивает в ответ, а мама даже не слушает меня. Сейчас все её мысли заняты тем, что мой бедный брат находится в очень тяжёлом состоянии.
Возможно, сейчас во мне говорит ревность. Мне обидно, что мама не проявила радости по поводу того, что один из её сыновей выздоровел и его выписывают. Неужели так сложно хотя бы сделать вид, что ты счастлива?
Меня всегда раздражала её гиперопека. Она стала проявляться ещё в старшей школе, когда я пытался найти девушку, гулять с друзьями и просто жить жизнью подростка. Иногда мама понимала меня, слышала и уже не обращала внимания на то, что я отличаюсь от Лестора: не сижу дома, не делаю уроки допоздна, не хожу в шахматный клуб и не состою в группе чтецов.
Чего она ожидала от парня, который стал получать любовь, словно это нечто само собой разумеющееся? Как будто это один из пунктов в договоре на работе: «Приходите домой и одного из сыновей любите и уважайте только тогда, когда хотите его унизить».
Моя болезнь стала прогрессировать после того, как Хлои покончила с собой. Когда мама пережила свою депрессию, она начала заботиться о Лесторе, словно о бездомном котенке. Я хорошо помню, как после очередного весёлого вечера с друзьями, вернувшись домой, застал их в нашей беседке, где они пили чай.
«Попрощавшись с Коди, я закинул рюкзак на плечо и решил зайти в дом через задний двор. Время было позднее, и я подумал, что, возможно, отец ещё не спит. Чтобы не шуметь воротами, я перепрыгнул через них и осторожно направился к дверям, пока не услышал голос матери:
— Лестор, я понимаю, что ты уже неделю не выходишь из дома и говоришь неправду, утверждая, что ходишь на учёбу. Пожалуйста, расскажи мне, что происходит?
Мой брат хранит молчание, и я тоже не могу ничего сказать. Интересно, как он вышел из комнаты? После похорон сестры он вообще не выходил из своей комнаты. Маме он сказал, что не ходит на первый урок, потому что его назначили вести кружок по шахматам в младшей школе, а занятия там начинаются позже обычного. Мама поверила ему, а меня не стала расспрашивать.
— Всё в порядке, мне просто нужно время, чтобы осознать то, что я видел.
Он вздыхает, и я решаю выглянуть и посмотреть на них. Мама уютно устроилась в кресле, укутанная в плед, и держит свою любимую зелёную кружку. Я не люблю этот цвет, но в нашем доме он встречается повсюду. Мой брат сидит на диване, поджав ноги, словно девушка. Это зрелище вызывает у меня мурашки.
— Лестор, прошу тебя, если ты почувствуешь себя хуже или заметишь что-то подобное со своим братом, немедленно сообщи мне! Я рассчитываю на тебя, ты моё главное сокровище после Хлои, и я очень переживаю за тебя.
— Я понял, мам.
Он поднимается и уходит в свою комнату. Мои руки дрожат, дыхание учащается, и я выхожу под свет уличного фонаря. В моей голове нет ни одной плохой мысли, только одна хорошая: я хочу убить эту женщину, как она убила меня.»