А мне кажется, пора тебе сдохнуть.
Голос из неоткуда заставил меня улыбнуться.
— Ты так думаешь? Кажется, ей хорошо. Она даже улыбается.
— У неё случилось обострение диссоциативного расстройства, и она начала видеть галлюцинации.
— С чего такие выводы?
— Она никогда раньше не разговаривала со своими внутренними личностями так открыто, — женщина кладёт холодную ткань на мой лоб. — Её давление не снижается даже в состоянии покоя, а невроз, похоже, усилился.
— Не придумывай. Её организм просто пытается восстановиться после всех испытаний, — говорит мистер Паркмент. Я слышу, как он ставит стеклянную банку на стол, и наступает тишина. Через несколько секунд я чувствую лёгкую боль в руке, затем холод, а потом мне снова кладут в рот марлю. Это могло означать только одно...
— Нет! — вырвался у меня крик, громкий и неожиданный, он резал слух даже мне.
Я снова почувствовала ту боль. Тело задрожало с невероятной силой, пальцы рук напряглись и выпустили ткань моей одежды. Раны на теле начали жечь, я ощутила жидкость во рту и закашлялась. Моя спина прогнулась от прилива электричества, а голоса вокруг закричали в унисон.
Больно!
Нет!
Ты не избавишься от нас!
Это должно кончиться любым способом!
Я могла лишь догадываться, как моё тело снова опустилось на место. Вкус железа во рту стал невыносимо сильным, и мне хотелось его выплюнуть, но всё онемело. Мои руки ослабли, ноги подкосились, но я смогла повернуть голову влево и чуть приоткрыла глаза. Ерлин смотрела на меня, её глаза были полны слёз.
— Она откусила себе кончик языка, — смогла услышать я.
Мои глаза закрылись, рот приоткрылся, и я почувствовала, как к подбородку потекла кровь. Мне было плохо, больно, но внутри меня что-то шевельнулось, и я снова услышала их.
Джо, осталось немного, и мы выберемся. Ты молодец, ты продержалась намного лучше, чем в прошлый раз.
Последним, что я помню, были родные руки, которые снова нежно гладили меня по голове.
****
Не знаю, сколько времени прошло с той последней ночи, но я стала лучше понимать и видеть. Я могла вставать и шевелить руками, а также доходила до раковины, которая, к счастью, находилась в моей палате. При дневном свете я рассматривала все свои ожоги, а ночью пыталась уснуть, стараясь не касаться ран, чтобы не повредить только что появившийся слой кожи.
Я отчётливо помнила, что моя мать была здесь. Она видела, в каком состоянии я пребываю, и даже попыталась проявить ко мне сочувствие и защитить перед мистером Паркментоном. Однако, как ни печально, мне было безразлично. Насколько я поняла из их краткого разговора, прежде чем Марта увезла меня обратно, она сама согласилась на то, чтобы надо мной проводили опыты.
После последнего неудачного эксперимента, когда я впервые причинила себе боль, откусив кончик языка, старик оставил меня в покое. Возможно, его остановила совесть или осознание того, что он может нарушить обещание, данное моей матери, и я умру. С того дня меня не трогали и не разрешали выходить из палаты.
Марта и Ерлин приносили мне еду и таблетки в разные дни. По вечерам, когда был отбой, мне разрешали сидеть у открытого окна в холле. Я не понимаю, почему меня изолировали от других пациентов лечебницы, но думаю, они просто боялись, что меня могут увидеть в таком состоянии.
Однажды, когда я смогла ходить самостоятельно, Ерлин отвела меня в душевую. Там я впервые увидела себя в зеркале и была в ужасе от того, что со мной произошло. Лучше бы я умерла.
Я была напугана, увидев в зеркале своё исхудавшее тело, покрытое жёлтыми, синими и фиолетовыми пятнами. На руках, плечах и ногах были окровавленные ожоги и многочисленные волдыри. На ладонях я заметила едва заметные полумесяцы от ногтей, которые когда-то тоже кровоточили, как я поняла по ощущаемой затвердевшей коже.
Моё когда-то белое глазное яблоко стало жёлтым, с явными красными подтёками от перенапряжения. Я выглядела ужасно, как живой труп. Но в этот момент в зеркале я увидела не только себя, но и тех, кто всегда был рядом. Тех, кто успокаивал меня, кто пытался защитить. Тех, из-за кого я оказалась здесь.
Они снова ходили по моей палате, пока я стояла у единственного источника света ночью. Я слышала их разговор, понимала его, но не принимала в нём участия. Мои мысли были заняты только одним.
Ты должна ответить нам, Джоанна.
Да, так больше не может продолжаться!
— Довольно, — произношу я, утирая слезы с лица. Головная боль усиливается, а лёгкое головокружение не даёт покоя. Однако я не спешу ложиться, хотя уже почти неделю не могу заснуть. Нервоз, возникший во мне сначала как небольшой комочек, с каждым днём становится всё больше и больше.