Мне было немного не по себе, когда я предстал перед всем залом. Но в зале стояла тишина.
Уилкерсон взял пакеты и посмотрел мне в глаза:
- Спасибо, Никки. Я знал, что могу положиться на тебя.
Мы пробрались на свои места. Тишина в зале стояла такая, что можно было услышать, как упала булавка. Уилкерсон начал проповедовать. Он говорил минут 15. Было тихо, но я не слышал ни слова. Я был весь в воспоминании о том теплом чувстве, которое охватило меня, когда я передал ему деньги. Внутренний голос упрекал меня, что я не ушел с деньгами. Но уже жили и поминутно росли во мне никогда еще не испытанные чувства - справедливости, благородства, праведности.
Мои мысли были прерваны каким-то шумом за спиной. Уилкерсон как раз дошел в своей проповеди до места о любви к ближнему и сказал, что мы все должны любить друг друга: пуэрториканец должен любить итальянца, итальянец - негра, а негр - белого.
Позади меня встал Оги:
- Эй! Ты придурок, что ли? Призываешь меня любить этих «Драгонс» - а это ты видел? - Он задрал рубаху и показал большой багровый шрам на боку. - Один из этих грязных гвинейцев всадил в меня пулю на прошлой неделе. Ты думаешь, я прощу?
- Эй, а это? Видел это? - один из итальянцев вскочил в другом крыле и распахнул рубаху. Шрам у него шел через плечо по всей груди. - Это один из негров порезал меня бритвой. Я за это полюблю его, конечно, - свинцовой трубой.
Сзади вскочил еще один, с нескрываемой ненавистью в голосе:
- Не хочешь ли попробовать прямо сейчас?
Весь зал моментально вспыхнул ненавистью, местью и злобой. Вскочил, переворачивая стулья на ходу, парень из банды «Чаплинс». Он пробирался к «Фантом». В воздухе запахло большой дракой. Прибежал репортер с камерой, встал перед сценой и стал быстро фотографировать. Израэль велел троим из наших остановить его. Один из парней выбил камеру у него из рук. Когда тот нагнулся поднять ее, второй отфутболил ее к краю сцены. Репортер буквально пополз за камерой, но тут же третий отшвырнул ее ногой к дальней стене. Репортер вновь вскочил на ноги, чтобы бежать за ней, но кто-то швырнул ее далеко и так сильно, что она разбилась о стену. А в зале полным ходом шла потасовка: члены банд разбирались друг с другом. Я уже искал способ выбраться со своего места, но вдруг почувствовал необходимость взглянуть на Уилкерсона.
Он тихо стоял на том же месте. Голова его была опущена. Руки сжаты на груди. Скулы его побелели от напряжения, а губы шевелились - он молился.
И я остановился, подчинившись какому-то внутреннему толчку. Стыд, чувство вины охватили меня. Почему этот тщедушный человек, беззащитный среди всего этого бедлама, не боится опасности положения? Все вокруг него подчинились своему страху - но не он. Откуда он берет силы?
Что я знал о Боге? Только то, что вынес из встреч с Уилкерсоном. И еще... я вспомнил, как однажды родители взяли меня, еще маленького, в церковь. Проповедник бубнил что-то, паства монотонно подпевала. Это было жалкое зрелище, и я никогда больше не посещал церкви.
Я решительно сел на свое место. Вокруг меня все бушевало. Израэль оглянулся и закричал:
- Прекратите! Дайте проповеднику договорить.
«Мау-Маус» подчинились и сели на свои места. Израэль
продолжал взывать к спокойствию. Шум стал замирать.
А со мной что-то происходило. Я стал вспоминать. Я вспомнил детство. Свою ненависть к матери. Вспомнил свои первые дни в Нью-Йорке, когда я бежал и бежал, как зверь, вырвавшийся из клетки. Как будто я сидел в кино и смотрел события из моей собственной жизни. Девушки... похоть... секс... драки... раны... кровь... ненависть... Я видел все, все вспомнил и всех простил. И чем больше я вспоминал, тем больше охватывали меня стыд и чувство вины. Я боялся поднять глаза, чтобы никто не увидел в них то, что видел сейчас я в себе.
А Уилкерсон уже снова говорил. Говорил о раскаянии. Я находился под воздействием силы, большей, чем наркотики, и уже не отвечал за свои действия, слова, движения, - как будто меня подхватил поток и несет по своей воле. Я не понимал, что со мною, а только чувствовал, что страха не стало.
Позади меня Израэль шмыгал носом. Рядом со мною плакали. Что-то неуловимое прошло по аудитории, как ветер по верхушкам деревьев. Даже шторы на окнах начали колыхаться, словно от мистического дыхания.
Уилкерсон сказал:
- Он здесь! Он пришел - пришел к вам, в этот зал. Если кто-то хочет переменить свою жизнь - настало время...
И уже властно:
- Встаньте! Те, кто хочет принять Христа и пойти Его путем - встаньте и выйдите сюда!
Я увидел, как встал Израэль:
- Ребята, я пойду. Кто со мной?