– Вам плохо? Вам нужно вызвать врача?
Но он отшатнулся от меня и стал восклицать: «Ах нет, нет, нет, прошу вас. Я просто попью, и все будет в порядке, мне просто надо пить!» После этого он развернулся и помчался к двери кухни – распахнул ее и шумно захлопнул за собой. Я ждал, когда его выведет оттуда персонал… Но вдруг отчетливо понял – он не выйдет оттуда. Он прибыл на место назначения. При этом мой внутренний голос уже срывался на крик: «Беги, беги отсюда!»
И я выбежал. Я слышал (или мне показалось) поспешные шаги за собой. Боже, Соня, я даже не понимаю, чего я так испугался, но я бежал, бежал до самого дома, не оглядываясь, и успокоился, только заперев за собой нашу входную дверь на ключ.
– Лева, я думаю, что мы либо безнадежно больны каким-то жутким неконтролируемым страхом и скоро от него умрем, либо нам есть, чего бояться. И тогда нужно просто научиться управлять собой. Мы знаем, что происходит. Мы должны изучить своего врага. Знание убивает страх.
– Я бы предпочел уехать из города к чертовой матери, – сжав зубы, прошипел Лева.
И я не стала с ним спорить. Соня не любила спорить с людьми.
Я плелась из «Зарядья» с тяжелым чувством. Меня не покидало назойливое ощущение, что я отлыниваю от неприятной работы. Я гнала от себя мысли прочь, обманывала себя и выводила снова «на чистую воду», я бежала внутри себя от своей главной миссии – и знала об этом. Но почему?! Да, разработать план захвата фабрики переплавов, на которой было полно необходимых нам вещей, – полезная тактическая задача. Ради этого плана стоило рисковать жизнью, бегать от охотника и меряться с ним своими жалкими силенками. Да, организовать новую партию книг, которые я уже месяц отбирала на развалинах Библиотеки им. Ленина, тоже было достойной меня задачей. Но я не могла выбросить из головы Давида. Его голубые глаза смотрели прямо мне в душу. Такие глаза вполне могли бы быть у моего сына. И я любила его, вопреки всем нашим новым правилам в отношении друг друга, я любила его так же сильно и предано, как любила его вся наша община. В следующую встречу он снова повторит как приговор:
– Она, я должен выйти из Храма. Мне пора.
Но я не могу его выпустить. Не могу, до тех пор, пока мы не разработаем сыворотку, которая станет гарантией безопасности для нашей единственной надежды, нашего будущего в целом и для нашего первого маленького воина, в частности. Вот она главная цель моей работы – узнать, как на нас влияет кровь вампира. Можно ли взять ее в качестве основного ингредиента для сыворотки? Будет ли она действовать как противоядие и в каких пропорциях смешивать ее с человеческой кровью? Каков он, механизм влияния на человека крови вампира и как оно поведет себя в совершенном теле наших светлых детей?
Давид был первым ребенком, родившемся уже в новой эре, на воле, и он уже достиг того возраста, когда ему пора было выйти наружу. Ему пора было учиться тому, что умели мы сами, и тому, к чему подталкивали его природа и эволюция, мы рассчитывали, нет, не так – мы точно знали, что он станет первым охотником на вампиров. Первым человеком, эволюционировавшим настолько, чтобы сравниться по силе с древними вампирами. Но мы не готовы были им рисковать. Только не Давидом.
Матери
Первенец родился через пятнадцать лет, после того как цивилизация окончательно пала. После его рождения всех детородных самок человека повстанцы называли Матерями. Их немного, но все они особенные. Именно у них была главная миссия – вернуть человеку его имя и место на планете. Родить тех, кто сможет отстоять свое право на землю и вернуть свое царство. Именно поэтому Давид и получил свое ветхозаветное имя.
Теперь способны родить немногие, и Матери отличаются от всех остальных женщин. Первая Мать, родившая Давида, была крупной и рослой дамой. Как она подпустила к себе отца мальчика, для меня до сих пор загадка. Но, видимо, тот был выдающегося ума и хитрости человеком. Уже в первом триместре беременности, мы стали замечать за будущей матерью странное поведение. Она не чудила, как те беременные женщины, которых мы знали в прошлом, не капризничала, не требовала особенной еды, не плакала и не смеялась на фоне быстрой смены настроений. С каждым днем она становилась все агрессивнее и временами походила на дикого зверя. Питалась она тоже странно, мы, давно привыкшие к тому, чтобы обходиться без мяса, с удивлением смотрели, как она ловко охотится, пожирая в сыром виде вконец обнаглевших от безопасности голубей, ворон, галок и белок. Почти сразу же, узнав о ее положении, мы (давно ожидающие, что кто-то из нас все же осмелиться на попытку продолжить род), отправили ее в Храм – тогда просто надежное укрытие, организованное для производства необходимых продуктов и предметов первой необходимости для повстанцев, кроме того, использующееся как хранилище ценных старинных вещей. Будущие хранители, а тогда охранники при Храме, были очень напуганы. Они рассказывали, что к Матери нельзя подходить со спины, что она просыпается от малейшего шороха – буквально слышит, как ползет по полу таракан. В один из последних перед родами месяцев, она вырвалась наружу, сама переправилась через реку и металась по лесу. Ее обнаружили, когда она в каком-то диком исступлении валялась по примятой траве, в гниющих листьях и глотала пригоршнями землю. Может быть, это просто миф, но хранители не подвергают его сомнениям – в тот самый момент, когда на помощь ей спешили наши повстанцы, с другой стороны, к женщине приближался обращенный вампир. Как уверял один из свидетелей, который спешил к ней на помощь и был ближе остальных, вампир передвигался очень быстро, а она сидела спиной и как будто не слышала его. Но, пока наш повстанец добежал до цели, Мать успела оторвать вампиру голову. Взору хранителя предстала весьма живописная картина: сидя в одной грязной рубашке в луже крови и держа голову вампира на вытянутой руке, Мать внимательно смотрела, как из прорванной артерии течет на траву кровь. На секунду подоспевшим повстанцам показалось, что она начнет лакать ее, как собака. Но то, что ее заинтересовало в этой крови, явно не было вызвано странными гастрономическими наклонностями – на ее лице был не только живой интерес перед каким-то внезапным открытием, но и отвращение. Наверное, такое лицо было у Джованни Гальвани, оживляющего мертвецов в XVIII веке прошлой эры. Что-то видела в этой крови Мать, что-то предугадывала. Но сказать не могла, а когда заговорила, уже ни о чем не помнила.