– Что с ним? – кивнула я в его сторону, подойдя к Севе.
– Ты знала, что лесной народ может дать отпор вампиру? Я – нет, – улыбаясь, ответил Сева.
Люди, прятавшиеся в лесах, не обладали силой, навыками и эволюционным превосходством повстанцев, но и пока еще не походили на прирученный вампирами скот. Эта прослойка будет медленно таять – кто-то из них примкнет к нам, кого-то приручат вампиры. Но до тех пор, пока эта особая каста не растаяла, словно дым, она будет и оказывать сопротивление, и напоминать нам обо всех тех людях, чем было человечество до страшных дней. Последний живой символ ушедшей навеки эпохи.
– Может, вы недооцениваете людей? – скривилась я в довольно жалкой усмешке.
Сева лишь фыркнул в ответ, вытянул ноги и проворковал вкрадчиво, с притворной покорностью:
– Расскажи мне, где была, милая сестрица?
Я тяжело опустилась рядом, втянула в себя его упоительный запах и закрыла глаза. Как бы я хотела, чтобы Сева был Севой. Чтобы этот запах не был ложью, чтобы его голос не обманывал, а голод не убивал. Я потянулась к рюкзаку, достала рженку и отломила кусок.
– Будешь? – протянула в темноте Севе.
Он взял его, поднес к лицу, шумно вдохнул запах, откусил кусок и вернул.
– Пахнет Лобовским, припорошенным Зарядьем. Пахнет рекой. И металлом.
– Ты давай жри, а не разнюхивай, – сказав это, я невольно вспомнила своего кота. Когда-то давно у меня был кот – такой же, как сейчас у Давида. С ним я разговаривала в пренебрежительной манере, но лишь затем, чтобы скрыть, как я люблю его. А кот, впрочем, как и все коты, любил меня только за то, что я его кормила, а точнее, не любил вовсе – так, терпел по необходимости. «Прямо как Сева», – подумала я.
Мой вечный друг детства сидел, задумчиво дожевывал откушенный кусок рженки, как кот овес, и молчал. Я не знала, с чего начать разговор на интересующую меня тему. Он был умнее меня – с ним было бесполезно играть, пытаться им манипулировать, а торговаться с позиции жертвы было и вовсе глупо. При этом, если между вампирами и людьми и было возможно уважение, Сева меня уважал. Насколько это возможно. «Наверное, так уважал бы кот мышь, которая бы осмелилась дергать его за усы», – подумала я.
– Ты не скучаешь по прошлому? – раздался из темноты его бесцветный голос.
– А ты? – спросила я, даже растерявшись от такой нелепости.
– Смешно. Нет, правда. Мне проще – я другое, а ты все тот же человек. По твоим жилам течет все та же кровь, как бы ты ни менялась, твоя сущность остается прежней. По чему именно ты скучаешь?
Я расслабилась, облокотилась о стену, у которой сидела, и приготовилась «раздеваться». Так я делала раньше на интервью. Самый верный способ получить – это отдать. Раскройся, и собеседник поспешит ответить тем же. Не захочет? А что ты потеряешь, в конце концов? Что он унесет с собой в свою жизнь, центром которой всегда будет он сам, а не кто-то другой? Люди в принципе неспособны на глубокую эмпатию – этот непреодолимый барьер заложен в нас природой. Если границы эго двух людей так легко растворяются, соприкасаясь, исчезают оба. Если ты соприкасаешься границами эго с границами… вампира – то ты в ловушке. Они как-то иначе устроены – у них нет эго, то, что потеряно, не может потерять себя еще раз. Но если бы Сева хотел меня обратить, сделать своей – он давно бы уже это сделал. Так что я теряю?!
– Я скучаю по городу. Скучаю по знакомым улицам детства, несущимся по проспектам машинам, толпам прохожих – таких же, как я, с такими же, как у меня, мыслями, чувствами, надеждами. Я скучаю по спокойным теплым сумеркам Замоскворечья, по парку Музеон, где гуляют родители с колясками, хипстеры, блогеры, китайцы, инженеры… Я скучаю по тому, что когда-то мы были разными. И по тому, как просто было длиться, продолжаться, течь, – и даже постоянное гнетущее ощущение, что это когда-нибудь закончится… Оно заставляло ценить все это, заставляло чувствовать себя живым даже в этой сытой бессмысленной неге. Я помню, как ходила по улицам Москвы и представляла – вот что-нибудь произойдет, все покинут город, и он достанется мне. Это была такая странная, щекочущая нервы мечта – пугающее одиночество и в то же время, радость безраздельного обладания лабиринтами любимых улиц. Хочешь – заходи в любые дома и магазины, хочешь, – бери из музея экспонаты и играй с ними. Ленина можно было бы вытащить из мавзолея и похоронить наконец-то по-человечески. Или он не был человеком?! Кто знал, что только другие люди определяют тебя как человеческую единицу – желающую чего-то, стремящуюся к чему-то, имеющую или не имеющую какие-то блага или таланты. Без других людей и ты исчезаешь, и нет никакого смысла ни в обладании, ни в существовании – без людей город похож на обескровленный труп. Ты-то должен меня понять.