Это было логично. Мы много лет не виделись с Севой после того, как он стал вампиром. Я много раз натыкалась на его следы, встречая время от времени знакомых – среди скотов и людей из леса, но мы не общались. Относительно недавно Сева нашел меня сам. Он же и рассказал мне о Фельдмане, рассказал о том, что они предпочитают скитаться по городу, потому что на ферме или заводе им не место. Я не удивилась – Сева и при жизни любил держаться особняком от толпы. Его философский склад ума в привычном для нас виде был утрачен, но в нем, безусловно, остались индивидуальные черты характера. Ярко выраженное стремление к созиданию, новаторству, борьбе – именно за эти качества когда-то его выбрала древняя Рита, и, претерпев трансформацию, они в нем сохранились. Он нашел меня без особого труда пару лет назад, и, хотя я месяцами держалась настороже, ожидая подвох, в итоге все-таки осознала, что вампиры так надолго обед не откладывают. Я понимала, что никакой сентиментальности в этих существах нет и быть не может – это все равно что предположить глубокий внутренний мир в кобре или заподозрить крокодила в платонической любви к антилопе. При этом я допускала, что пытливый ум Севы побуждает его исследовать меня как феномен – так же, как я исследовала его. Мы провели немало времени, беседуя обо всем на свете, и признаться, эти разговоры не то, что не утратили былую прелесть, а даже обрели новые неожиданные грани. Если раньше нам было интересно друг с другом, потому что мы, словно дети, менялись цветными стеклышками гендерной принадлежности и рассматривали одни и те же явления поочередно – с мужской и женской точки зрения, то теперь спектр расширился. Севе было интересно наблюдать, как я эволюционирую, мне было жизненно важно постигать в нем вампира: его физиологию, привычки, ход мыслей. Я узнала от него очень много, но не настолько, чтобы ориентироваться в дебрях совершенно чуждого человеку сознания. Что он хочет сейчас, если лишен возможности созидать? Неужели он хочет вырастить что-то невероятное из Фельдмана? Или из меня? Или из себя?
Нет, я больше не могу об этом думать. Я не могу знать планов неживых, они не логичны, они непредсказуемы, они за гранью разума смертных. Можно подумать, я вычисляю кинолога, а не того, кому было бы по силам дрессировать меня саму. Было бы. Но я так просто не сдамся.
Встреча с Давидом
В сумерках я пробиралась по острову Терехово к Храму. Плечо и руку невыносимо жгло. Наверное, я потеряла много крови, но через обмотанные слои одежды, в темноте было сложно определить. Как я ни заматывала свои раны, я боялась, что оставляю следы. «Нужно было побороть свое малодушие и прижечь рану от укуса», – корила себя в сотый раз». Уже в каком-то полуобморочном состоянии, на автомате, я прислушивалась к шорохам в лесу. Птицы уже не пели, но тишина не была мертвой, зеркальной, способной отразить зашедшего в лес вампира миллионом замерших живых существ, предупреждая меня об опасности. Во рту пересохло, и очень хотелось пить, но, что хуже всего, я начинала себя жалеть. Так, бывало, иногда, когда в тщетной, безрезультатной борьбе на меня накатывало преступное уныние – как бы я ни старалась, как бы я ни сражалась, я оставалась всего лишь зверем, всего лишь пищей… Меньше всего мне бы хотелось попадаться на глаза людям, но приходилось послушно ползти к ним в укрытие. На Земле было только два человека, которые могли бы сейчас меня утешить, но один, возможно, уже мертв, а другой… А другой ждал меня в Храме, верил в меня, считал самой сильной, самой храброй. Он никогда не видел моих слез, никогда не видел отчаяние, в котором я нахожу себя все чаще, и угадывал малейшую смену моего настроения. А оно всегда было более-менее ровным – как градиент серых оттенков от жемчужного до темно-пепельного, но никогда-никогда – не черного, не такого пустого до звона черного мрака, как сейчас. Я не переступлю порога Храма, пока не приду в себя. Давид мог бы утешить меня, помочь, одним взглядом он бы смог вернуть мне боевой настрой, но я не могла позволить себе вешать на него свою беспомощность. Он должен видеть меня сильной.