– И вот, джинсы еще, – она кинула их на траву неподалеку, свитер аккуратно сложила рядом. Провела по нему рукой. Мы редко выражали нежность друг к другу – и, наверное, это был максимум, на который мы были способны. Но на секунду, а может быть, даже дольше, мне показалось, что я дома.
Когда я шла по дорожке сада к Храму, чувствовала себя намного лучше. Рука болела еще сильнее после проделанных манипуляций, но бодрость духа вернулась. Я так хотела увидеть Давида, что уже не обращала внимания на боль, и даже знакомая дорожка, что вела к деревянному крыльцу, казалась мне многокилометровой дистанцией. Мой мальчик жил в небольшой келье (мы называли так эту комнату в шутку, но она и правда походила на келью). Совсем небольшое помещение, но с большим окном в сад, оно было полностью завалено книгами, которые он читал со скоростью света. Давид спал на полу, а из мебели были только полки на стенах, и мешок с песком, заменяющий кресло. Раньше такие валялись летом в парках и скверах города. Мы стащили их сюда несметное количество. Со временем чехлы ветшали, Ольга шила новые из разноцветных лоскутков, обрезков, сушила песок, и тюфяки оставались нашим любимым атрибутом комфорта. На расстеленном на полу пледе сладко спал огромной рыжий кот. У окна лежала собака Давида. Собаки давно утратили какую-бы то ни-было породу, но этот пес живо напоминал мне лайку – причем не только внешне, скорее характером, статью, внутренним благородством души, которое отличало и его хозяина. В память о моем отце и его книге о лайке Давид назвал пса Чукоча. В открытой клетке, свисающей с одной из полок, сидели две серые птички. Давид никогда не закрывал клетку, и птицы часто вылетали в сад, но всегда возвращались. К сожалению, это уже была третья пара, потому что предыдущие семейства синиц и стрижей расплатились за свою свободу жизнью. «Это того стоило», – глубокомысленно заявил тогда наш ребенок и по-прежнему выпускал своих питомцев на волю.
Когда я вошла, Давид сидел в кресле-тюфяке и читал. На полу стояло несколько зажженных свечей, здесь пахло свежестью, какими-то травами, может быть, морем?! (я не помню, как пахнет море). Он поднял голову, смотрел на меня своими сияющими огромными голубыми глазами и улыбался.
– Я жду тебя уже сорок пять минут! Могла бы и не мыться – мне нравится, как от тебя пахнет свободой.
«Ишь ты, унюхал», – с восхищением подумала я», подошла, обняла его, прижалась губами к русой макушке и закрыла глаза. Мой теплый, светлый, золотой мальчик.
– Так пахнет не свобода, так воняют человеческий пот, грязь и помойки, – рассмеялась я.
Он отложил книгу, обнял меня, приподнимаясь, усадил вместо себя на кресло. Положил обе руки на бинт. Боль тут же, как по команде, стала уходить.
– Жжет еще?
– Нет, уже почти нет, – улыбнулась я.
– Сейчас все пройдет.
Эта способность снимать любую боль одним прикосновением была у Давида врожденной. Мы обнаружили это почти сразу после того, как Мать к нему подпустила. Он еще не говорил, только начал ходить, но, прикасаясь к нему, уже можно было молниеносно избавиться от боли после укуса. Любая боль отступала, но особенно эффективен наш малыш был от укусов. Когда он это понял, то очень деловито стал захаживать в стационар, ковылять от койки к койке и всех наглаживать. Помню, это было лето, группа наших разведчиков сильно пострадала во время налета на одну из баз вампиров, поэтому работы у малыша было достаточно. Сейчас, будучи уже юношей, он только окреп – и этот дар, как и все остальные, отличавшие самого сильного воина света от других детей, становился все ярче.
По одним ему понятным признакам Давид почувствовал, что боль отступила и уже не тревожит меня, уселся напротив, обнимая руками колени и продолжая улыбаться. Он смотрел на меня, будто читая сердце, путешествуя по моим воспоминаниям, и мне казалось, что по венам разливается солнечный свет. Если до того, как я вошла в комнату, во мне и было преступное уныние, если осадок от драки еще оставался, то одним взглядом Давид стирал из моего сознания все печали. Он сам был как солнце – и все, к чему он прикасался, становилось лучше, чище, светлее.
– Что ты читал?
– Ремарка. «Искру жизни». – Давид потянулся за книгой, закрыл ее и показал мне обложку. – Странно, вампиры строят для людей более удобные бараки, чем в свое время строили для людей люди, правда?
– Людям только казалось, что они что-то строят, Давид.
– Сона, – только он называл меня так, потому что не отпускал мое имя, не отпускал мое прошлое и был единственным из людей, кто воскрешал ту, другую, в наш мир, – как думаешь, Ремарк был пророком?
– Ну как он мог быть пророком, если эти несчастные съели ни в чем не повинную таксу? – я отшучивалась, потому что не любила отвечать на его философские вопросы. Он был мудрее меня, хотя так не считал.