Объединившись, мы некоторое время вели подобие информационной войны, но длилось это недолго. Сначала наш дом отключили от интернета, потом от электричества (вероятно, как и многие другие дома, где жили люди, подобные нам, пытавшиеся противостоять искусственному программированию, агрессии, хаосу). Два раза за одну неделю на разные подъезды были совершены набеги. Словно вернулся 1937 год сталинских репрессий, только жертв не увозили на черных воронках, чтобы расстрелять в мрачных подвалах Лубянки. Жертвы вампиров оставались после посещения палачей живыми – бледными, с пустыми глазницами вместо глаз, сломленными собственным страхом. Собрав последний раз совет, мы решили переместиться в соседний дом Минатома (где у Ивана Юрьевича из третьего подъезда работали друзья). Там мы еще какое-то время вели сомнительную протестную деятельность, пока здание не взорвали. В тот день меня не было рядом с моими соседями – поэтому я сейчас рассказываю тебе эту историю.
– Тебя, как обычно, предупредила Рита? – задумчиво спросил Давид, который на самом деле уже не раз слышал этот рассказ, но не терял надежды, что я припомню новую увлекательную подробность.
– Нет, меня отвлекли…
Я помолчала, мне не хотелось продолжать эту тему. Я принялась рассказывать о другом, и Давид меня понял.
– Знаешь, когда-то в нашем доме жил один писатель – его фамилия была Олеша. Это был детский писатель, но, несмотря на те дивные книги, которые он писал (помнишь, сказку «Три толстяка»?), его жизнь в реальности была довольно жуткой. Жил он бедно, часто выпивал, а поскольку дома у него не хранилось ничего ценного, он оставлял записку: «Дорогие воры, пожалуйста, не ломайте дверь – ключ под ковриком».
Эту историю Давид от меня не слышал, поэтому оживился и улыбался, с интересом заглядывая в глаза – вдруг я еще чего-нибудь вспомню. Но я почти ничего не помнила, как мне казалось.
– Ты любила детей, да, Сона?
– Дети, единственное, что стоит любить, ты же знаешь.
– О да. Но я все же позволю себе больше. Со временем, – он явно дразнил меня. – Кстати, Сона, можно мне увидеть Елочку? Я спрашивал отцов, но они сказали, что это решение принимаешь ты.
– Конечно, можно – когда я тебе запрещала с ней видеться?! – я провела рукой по мягким русым волосам моего взрослого мальчика. – Вы видитесь с ней на учениях? Как ее успехи?
– Сона, она дерется как дикий вепрь. Мне это не нравится.
– Почему, дорогой? Она тоже воин, она должна уметь постоять за себя на случай, если тебя не будет рядом.
Давид отвернулся и долго смотрел в окно.
– Я уважаю твою силу, Сона. Я горжусь тобой. И да, Елочка перерастет тебя – она не будет бегать от вампиров, как мышь от кошки. Но я никогда не позволю себе забыть, какой ты была раньше, – пусть даже это выдуманный по рассказам образ, несколько фотографий, и то, что я чувствую глубоко в себе. Ты не можешь запретить мне этого – любить и за силу, и за слабость. Да, моя женщина будет сильной и мудрой – Елочка должна быть как ты, сильнее тебя… Но я бы хотел, чтобы она была как Соня, а не как Она. Не спрашивай меня, почему я так думаю. Я не знаю, как правильно, но когда-нибудь смогу тебе объяснить.
По нашим меркам Елочка была еще совсем ребенком, но ее уже определили женой Давида. У наших детей должно быть будущее: и пары, и семьи, и дети. Из-за нашего поколения, разбившегося об вампиров на ошметки, преемственность могла пострадать, утраченную модель семьи следовало латать, и лучше было взять надежные образцы. Мы возрождали институт брака искусственно, не изобретая велосипед, а припомнив некоторые порядки патриархата. Елочку Давиду выбрала я, точнее, не совсем так. Начну эту историю с самого начала.
Нетрудно догадаться, что Матерью Елочки была Ель, получившая это прозвище за свою могучую комплекцию задолго до того, как мы заметили в ней странные, но такие желанные нами всеми изменения. В материнстве Ель была страшна, но ко мне она питала особую слабость (впрочем, до сих пор ее собачья преданность несколько меня утомляет). Во время родов двум из отцов (причем один из них был и отцом биологическим) удалось как-то подступиться к ней, чтобы проконтролировать процесс, а меня позвали уже в конце, когда младенец кричал. Его нужно было обмыть, проверить дыхательные пути, запеленать и отдать обратно Матери. Я оказалась в Храме случайно, но кстати. Отцы решили, что, учитывая доверие, которое питала ко мне Ель, новорожденного следует вручить мне. Елочка орала, не переставая – страшно, надрывно, как еще не кричал ни один ребенок у нас в общине. Когда мне передали ее в руки, я посмотрела на нее и чуть не уронила от неожиданности. Елочка замолкла и смотрела мне в глаза не мутным младенческим взглядом, а сверлила двумя буравчиками внимательных зрачков, так, как будто уже была профессором. Она смотрела так, будто я еще с прошлого века должна ей полтинник и никак не отдаю. Мы смотрели друг другу в глаза, и тут мне все стало понятно – я и правда должна была ей кое-что ценное, кое-что, чем дорожила больше жизни. Если до тех пор, и меня, и моих современников еще мучило множество вопросов о том, как будут наши дети, выращенные одиночками и кочевниками, строить семьи, то теперь в моей голове все встало по своим местам. Елочка уже родилась, точно зная, что ей принадлежит Давид. Ей не нужно было просить кого-то о нем, не нужно было никому ничего объяснять (включая его самого). Она была ему предназначена, и это знание родилось вместе с ней и внутри меня. Как послание откуда-то свыше…