Он был самураем
Священного Солнца,
Но был не похож на простого японца.
Какие-то гены сыграли с ним шутку,
Ему снился ночью тонувший "Титаник",
Он чистил суш ё ную длинную рыбку
И капал по капельке "Балтики" краник.
- Браво, - закричал Кондрат Петрович, - вы возвращаете меня к жизни. Мне говорили, что я никчемный преподаватель литературы будущим педагогам, и они меня скинули с пьедестала и лишили всего, что имеют нормальные люди здесь. А сейчас что-нибудь деревенское, наше, забористое...
- Давайте его поднимём, - сказала Катерина, - а то он сейчас стихов насочиняется да кончится. А так хоть увидим, не поломал ли что.
- Да-да, - заторопился Кондрат Петрович, - поднимайтесь, уважаемый, и потихоньку пойдём в мою каморку. Нет, вы посмотрите, в наш беспросветный век нашелся человек, который сходу сочиняет стихи в любом стиле. Даже я не смогу вот так сочинить эти японские стихи с большим внутренним смыслом. А что такое Пеле?? - спросил он.
- Это был очень знаменитый футболист лет триста назад, - сказал я, - он жил в Бразилии или она сейчас уже не Бразилия.
- Не Бразилия, давно не Бразилия, - закудахтал мужик, которого всё-таки нужно было назвать стариком, - сейчас всё не так, как было раньше. А вы, я вижу, специалист по древней истории.
- Можно сказать, что и специалист в какой-то степени, - сказал я, чувствуя, что силы возвращаются ко мне. Переломов у меня нет, а только сильно болит голова и прощупывается здоровая шишка между темечком и затылочной частью. Здорово меня приложили. Кроме того, я был в одних трусах. Меня стукнули по голове, раздели и сбросили в мусоропровод. И жив я благодаря чуду, совершённому потоком воздуха, попавшему в трубу перед моим приземлением. Хоть я почти голый, но про меня можно сказать, что я в рубашке родился.
- На чем вас взяли, - спросил Кондрат Петрович, - на тридцати трех удовольствиях?
- От удовольствий я отказался, - сказал я, - клюнул на то, что меня арестуют.
- Злободневная приманка, - согласился старик, - сейчас, говорят, арестовывают не только по ночам, но и прямо средь белого дня.
Глава 109
Чтобы рассказать о жилище Кондрата Петровича, нужно приложить немало усилий и художественного мастерства, только что толку от этого мастерства, потому что это всё равно трудно представить тому, кто этого не видел. Я попытаюсь вызвать знакомые ассоциации читателя, который хоть раз бывал в подвале собственного многоквартирного или в погребе своего частного дома. Только здесь всё масштабами побольше, да по количеству труб тоже побольше и в каждой трубе что-то журчит и булькает и запах совершенно не такой, как на поверхности, но человек принюхивается ко всему и даже начинает различать запахи на цвет и на вкус.
Жилище Петровича было одной из просторных каморок бескрайнего подземного города. Сколько этих каморок по счёту и сколько проживает в них человек, не знал никто. О таких местах маститые писатели, как правило, говорят, что это чрево. Все сливки общества и всё, что составляло предметы роскоши и чудеса науки и техники всегда оказывалось здесь - в чреве.
Помещение, в которое мы пришли, было похоже на маленький театр с задрапированной старым занавесом стеной. Так и казалось, что за занавесом будет находиться картина с кипящим котелком, за картиной дверца в волшебный мир, а золотой ключик от двери висит на поясе хозяина. Сходство с театром придавало и наличие у противоположной стены пяти скреплённых между собой театральных кресел с плюшевой обивкой красного цвета. Я подошел к ним и увидел прибитую жестяную табличку и выдавленными буквами "Контора императорских театров, 1848, СПбг" и внизу двуглавый орел. Это же музейная редкость.
- Да-да, - подтвердил мои мысли хозяин, - настоящие кресла из настоящего Большого театра. Жалко, что нет у нас телепата, который мог бы нам рассказать, кто сидел в этих креслах и о чём думал. А вот кто ты такой и откуда свалился нам на голову? Хочется узнать это без телепатов. Давай начнём с имени только без цифири, по ним ничего нельзя сказать, кто ты и чей ты сын. Ты хоть отца своего знаешь?
- Знаю, - твёрдо сказал я, - и я своего отца видел, ходил с ним на рыбалку, собирал грибы. Он меня учил отличать съедобные травы от несъедобных. Я умею разводить костер, готовить уху, грибной суп, жарить рыбу. Я умею делать всё, благодаря его заботам.
- Да, в наши времена это большая редкость, - сказал Кондрат Петрович. - Мы будем звать тебя просто Поэтом. Пусть твоё имя умрёт для всех, и его будешь знать только ты. Ты взаправду читал японца Мураками? Что ты можешь сказать о нём.
- Не знаю, для японцев он, может быть, и является классиком, у которого можно чему-то научиться, - сказал я, - но русская интеллигенция всегда вляпывается в какую-нибудь гадость, отрицая пророков, которые есть в своём отечестве. Я написал пародию на одного старого поэта, который так восхищался японцем, что забыл, кем он был сам.
Он ночью вставал и писал,
Бредя по путям не Млечным,
Чурался он жара и риска,
И значимым был и вечным.
Копил он копейку к копейке,
И к ним прибавлял сестерций,
Сидел на своей скамейке,
Держа много тонн на сердце.
Себе он сам был оплотом,
Сливался совсем с рельефом,
Без выдоха, вдох за вдохом
И это не было блефом.
Он мог бы и жить иначе,
Гулять на разбойных пирушках,
Но вреден был воздух горячий
И камни в холодных ватрушках.
Он был словно конь в попоне,
Не спорил во сне с дураками,
По сути, он был японец,
Он сам - самурай Мураками.
- М-да, - сказал Кондрат Петрович, - вот она сущность человека. Можно много говорить о человеке и ничего не сказать. А тут всего ничего, но так складно и сразу можно представить, кто это.
Глава 110
Я жил на самом дне, но это дно жило самой человеческой жизнью. Если честно сказать, то это не самое дно. Где-то, примерно, середина. В авиации это называют точкой возврата или точкой невозврата. Философы называют это точкой бифуркации. Примерно как стакан полупустой или полуполный. Сантиметр вниз и уже точка невозврата. Сантиметр вверх - и это всё ещё точка возврата. Когда человек тонет, он тоже достигает этой точки. Если он сложил руки, то он тонет окончательно и оказывается на самом дне. Если человек сопротивляется, бьёт руками и ногами, то он имеет возможность выплыть и спастись. Если кто ещё поможет, то спасение стопроцентное. Притча о лягушке и сливках здесь не подойдёт. Дерьмо сколько ни перемешивай, оно всегда останется дерьмом и никакой шоколад из него не получится. Но из дерьма можно вынырнуть наверх и стать конфеткой. Тому в истории примеров много слышим, но мы истории не пишем. Кто-то из умных людей последнюю фразу произнёс, кто конкретно, совершенно не помню, но возможно, что это всё-таки Крылов, баснописец.
Я потихоньку обустраивался в этой новой жизни и начал даже находить прелесть в ней. Жить среди людей, низвергнутых с пьедестала, одновременно легко и трудно. С кого-то бронза облетает сразу, а кто-то очень долго таскает за собой камни от гранитного основания, на котором они стояли. Через какое-то время они становятся нормальными людьми, добрыми, отзывчивыми, интеллигентными, но нет-нет да проскользнёт в их речах и интонациях какая-то бронзовость, как искра в старой зажигалке, и исчезнет. Они будут хорошими работниками на любом участке работы, но руководящую работу им поручать нельзя. Из них получаются наполеончики различного калибра, и всё закручивается по новой - маленький пьедестал, пьедестал побольше и так далее, пока не свалится с него. Наполеончик, повторно взгромоздившийся наверх, становится небожителем и тираном и не остановится ни перед чем, чтобы удержаться наверху. Вирус наполеонизма очень страшный вирус, который поражает человека и его окружение напрочь. Поэтому при смене наполеончиков нужно проводить дезинфекцию всего того, к чему он прикасался и с кем общался.