Ив, говорила она, за последнее время заметно разбогател и начал отстраивать замок Керзервенн заново. О том, откуда брались у него деньги, не знал никто. Я подозреваю, что речь шла, скорее всего, о какой-нибудь незаконной торговле, ведь тебе известно, что каждый второй житель нашего побережья — контрабандист. Сбыт или хранение незаконно ввезенного товара — дело прибыльное, и к тому же не очень рискованное для того, кто, подобно моему кузену Иву, вхож в хорошие дома. Но это всего лишь мои догадки. Маргарита в своей простоте нашла богатству мужа свое объяснение. По ее словам выходило, что Рогатый Паоль с лошадиными копытами вместо ног каждую неделю поджидал ее мужа в кабаке Лагадека, чтобы получить новую партию загубленных душ, за которые он, не скупясь, расплачивался золотом.. От Лагадека Ив возвращался мрачным и пьяным, и Маргарите всякий раз стоило больших усилий усмирять его. Все чаще и чаще Ив с горечью в голосе повторял, что богатство это ему не в радость.
Смею предположить, что у Лагадека, где и вправду собирается всякий сброд, мой кузен и впрямь встречался с каким-то подозрительным компаньоном, который его бессовестно обманывал. Поэтому Ив, человек весьма невоздержанный, чтобы заглушить свои беспокойства, а заодно и свою совесть, пристрастился к местной яблочной водке, до которой он и раньше был большой охотник. А рога и лошадиные копыта — это домыслы бедняжки Марго. Но, домыслы домыслами, а состояние этой женщины начинает меня волновать. Судя по тону ее письма, она близка к душевному расстройству. Она полдня простаивает на коленях перед распятием, вместо того, чтобы нянчить юного Клода-Мари. Она считает, что ей следует принять на себя грех мужа и искупить проклятие, которое, как она считает, легло на их сына. Больше того, она опасается, что по жадности своей, Ив заранее продал душу младенца дьяволу, с которым он пьянствует у Лагадека. Рогатый Паоль, мол, обещал явиться за Клодом-Мари, и утащить его в ад, где невинный младенец будет усажен на железное кресло, раскаленное докрасна. Прочитав это письмо, я немедленно ответил Маргарите, посоветовав выкинуть из головы все эти бабушкины сказки о чертях и запроданных младенцах, и заняться собственным здоровьем, которое, по моему мнению, слегка пошатнулось после родов. Мне известны случаи — да и тебе, я полагаю, тоже, — когда вследствие большой потери крови при родах и перенесенной родильной горячки у некоторых женщин начинаются временные помутнения рассудка. Некоторые даже начинают бредить, иные трясутся над своим младенцем, будто ему угрожают какие-то неведомые опасности.
Отправив письмо Маргарите, я написал доктору Ле Гоазью в Кемпер, и попросил его нанести визит в Керзервенн с уверениями, что все расходы будут мною возмещены. Ле Гоазью побывал там в отсутствие Ива, осмотрел Маргариту, и нашел ее состояние весьма тревожным. Я оказался прав — бедняжка настолько погрязла в своих фантазиях, что начала бредить. К тому же само место показалось доктору неблагоприятным: постоянная сырость и ветер могли усугубить состояние и без того больной женщины. Он посоветовал Маргарите временно переселиться в какой-нибудь из приморских городов, в надежде, что морской воздух и сама перемена обстановки отвлекут ее от мрачных мыслей. К тому же он осторожно дал ей понять, что Ив, который много пил и становился все более раздражительным, мог нанести ей вред своим грубым обращением. Как человек деликатный, Ле Гоазью предпочитал не лезть в семейные неурядицы, однако синяк на скуле Маргариты показался ему достаточным свидетельством того, что моей кузен не очень-то нежно обращался со своею женой.
Вот такие невеселые вести получил я из Керзервенна. Надеюсь, что Маргарита последует совету доктора и переедет на побережье. У нее, кажется, есть какая-то троюродная тетушка в Пон Л Аббэ, которая, возможно будет не против, если Маргарита погостит у нее месяц-другой вместе с сыном.
Что же до меня, то я надеюсь быть в курсе всего того, что происходит в Керзервенн и молю Господа о том, чтобы он вернул Маргарите разум, а Иву — человеческий облик. На этом, прости, вынужден окончить мое послание. Глаза мои устают от долгого чтения или письма. Кланяйся господину Ле Корру, и передавай, что я делаю все возможное для благоприятного исхода дела.
— Ну как, впечатляет? — спросил Сашка.
Дейрдре кивнула.
— Ребят, вам может, еще кофе? Или чаю? — спросил Сашка.
Вид у него был слегка удрученный.
— Где ж оригинал-то? Я его на самое видное место клал… а, черт!
Из коридорного лабиринта послышались тяжелые старческие шаги.
— О, мон папа проснулся, — скривился Сашка. — Может, ко мне в комнату пойдем?
— Не, ну как? — замялась Маша. — А поздороваться?
— А ну его… — Сашка махнул рукой, но было поздно.
Из темноты на порог кухни ввалился сутулый человек в замызганных джинсах и бельевой майке, в вырезе которой некрасиво топорщилась седая курчавая шерсть.
— Пап, ну ты бы оделся хоть как-то поприличнее, гости у меня… — Сашка умоляюще посмотрел на Дейрдре и шепнул скорее ей, чем Найси:
— Пошли в комнату ко мне.
— Гости, гости… — рассеяно пробормотал неопрятный мужчина.
Он, кажется, не особенно замечал их. Его почти совсем лысая голова слегка подрагивала, и Дейрдре удивилась, что у Сашки такой старый отец. Сколько ж ему лет-то, этому пугалу?
В комнате у Сашки было светлее, чем на кухне. За окнами наконец-то неспешно начал занимался рассвет. Вообще время здесь текло по-другому, видимо, медленнее, чем в Москве. У входа в Сашкину комнату стоял старинный стул с круглой спинкой и гнутыми белыми ножками, какие в Москве Дейрдре видела только в музеях. Еще пара таких стульев стояла у окна, но разглядеть их было сложно, потому что они были завалены одеждой вперемешку с книгами.
Вдоль стены стоял большой белый шкаф с резьбой в виде то ли гирлянд, то ли рогов изобилия. Маша тихонько подошла и погладила старинный узор. Краска кое-где облупилась, но все равно было очень приятно водить пальцем по старинным выпуклостям.
— Нравится, а? — Сашка стал сзади нее, так близко, что она затылком чувствовала его дыхание. — начало девятнадцатого века. Жильцов здесь сменилось — целые поколения, а эта штучка все стоит почти как новая… тут много чего еще осталось, я тебе потом покажу.
У отца в комнате… потом, когда он уйдет… — Дейрдре стало тепло от этого почти интимного шепота в затылок.
— Сашуньчик! — раздалось с кухни. — А спички ты куда дел?
— Иду! — огрызнулся Сашка и побежал на кухню.
Дейрдре отошла от шкафа и стала рассматривать полки с книгами. Ей хотелось, чтобы Сашка еще постоял с ней рядом, и поэтому, когда пользуясь тем, что в комнате не осталось больше никого, Найси подскочил к ней со своими поцелуями, она отмахнулась от него, противно прошипев «Щас Сашка ж придет!»
— Ну и что? — удивился Найси. Но доцеловать ее он так и не успел, потому что в комнату действительно вернулся Сашка.
— Вы уж это… Не сердитесь на отца, ладно? — сказал он, с размаху плюхаясь на диван. — Он пьет много в последнее время. Он в общем всегда поддавал.. ну как все… А с тех пор как мама умерла, он после обеда как начнет, так до вечера и не останавливается. Но вы не думайте, он тихий совсем. Никогда не бузит там, не ругается матом… Он интеллигентный, безобидный. Пьет и спит. Иногда по дому слоняется как привидение. Жалко его.
Дейрдре тоже стало жалко Сашкиного папу. И жалко Сашку, потому что у него мама умерла. А из-за чего, интересно? Но ведь не спросишь же такую вещь, неудобно. Она, наверное, тоже была старая, а Сашка поздний ребенок… Интересно. А как Сашка это пережил — остаться без матери? И сколько ему тогда было лет?
— А ты лечить его не пробовал? — спросил Найси.