На рассвете мы остановились в поле, где неподалеку виднелись какие-то уродливые сооружения. Все рухнули на промерзшую, покрытую настом землю. Некоторые сразу же заснули.
Через несколько минут появился рыжий эсэсовский офицер двухметрового роста. Он тяжело дышал — видимо, для него марш в таком темпе тоже оказался нелегким делом. Надменно глядя на нас, он сдвинул фуражку, чтобы отереть пот со лба, и потребовал раввина. Никто из шестисот человек не сдвинулся с места. Офицер надвинул фуражку, поправил ее и уперся руками в бока. В своей черной форме по фигуре, с черепом и скрещенными костями, он казался посланцем смерти.
— Спрашиваю еще раз, — проревел он, — и если никто не отзовется, я перестреляю всех как собак! Кто из вас раввин?
Через несколько секунд старик по имени Исаак Беренштейн тяжело поднялся с земли и сказал, что раввин это он.
Низкорослый и очень худой, он трясся от страха, его колени стучали друг о друга, когда он пытался сделать несколько шагов в направлении эсэсовца. Несколько раз споткнувшись, раввин подошел к офицеру и остановился перед ним.
«Отставших от колонны, жидов-саботажников, — сказал Беренштейну немец, — охрана застрелила. Надо подобрать трупы и прочитать молитвы, как у вас, евреев, принято».
Казалось, Беренштейн был просто потрясен тем, что еще жив. Он молча смотрел на эсэсовца, но быстро пришел в себя и организовал нескольких из нас, в том числе и меня, взять тачки, чтобы собрать тела убитых. На это ушло несколько часов.
Мы тесно уложили тела наших погибших товарищей в одном из деревянных домов в поле. Пока Беренштейн читал молитву, почти все плакали. А я не смог — слезы во мне будто высохли. Офицер довольно улыбался.
Гораздо позже я узнал, что полю, где мы остановились, было предназначено войти в историю, стать одной из самых жутких ее страниц. Здесь построили один из самых страшных гитлеровских лагерей смерти — Майданек…
На следующий день охранники разбили нас на две команды. Одна работала на строительстве новых домов в поле и тянула вокруг колючую проволоку. Другую команду, в которую попал я, немцы погнали на берег Вислы неподалеку, и мы влились в большую группу, которая была занята расчисткой русла. Здесь уже стоял небольшой лагерь за колючей проволокой.
Одни из нас, стоя в воде, грузили лопатами грязную жижу с песком в тачки, другие катили тачки по дощатым мосткам вверх. Позже мне не раз приходилось заниматься трудом пострашнее, а это было всего лишь очень тяжело. Люди в воде коченели от холода. Но пожалуй, кроме периодических побоев и постоянных оскорблений охранников, ничего особенного здесь не происходило. Обычный подневольный лагерный труд. Настоящая опасность грозила тем, кто уже был изрядно истощен постоянным голодом в Варшавском гетто. Некоторые из них теряли равновесие под тяжестью тачек и падали с мостков в воду. Тех, кто не утонул, пристреливали.
Мы ночевали в деревянных бараках на нарах, по крытых соломой. По утрам, прежде чем погнать на работу, нас строили и пересчитывали. Вечером снова пересчитывали и давали водянистый картофельный суп с куском хлеба. Мучительный голод долго не давал заснуть, хотя после долгих часов изнурительной работы к ночи мы валились с ног.
Через некоторое время между заключенными, у которых оставались какие-то деньги, и польскими крестьянами из соседних деревень сложились товарно-денежные отношения. У меня денег не было, но на свое счастье я успел подружиться с несколькими хорошими людьми, которые делились со мной своим скудной добавкой к лагерному пайку. Много написано об атмосфере враждебности заключенных друг к другу, царившей в фашистских концлагерях, — человек человеку волк. Это правда, такую атмосферу создавали нечеловеческие условия жизни, ее культивировали нацисты. Но правда и то, что была и дружба, и взаимопомощь, и люди порой отдавали последнее, чтобы спасти от смерти соседа по нарам. Такие люди и спасали меня от голодных обмороков. И еще — от смертельной тревоги, тоски, одиночества. Ведь мне еще не было и шестнадцати, и все мои мысли были с родителями и сестрой. Кто-то из заключенных умудрялся получать обрывки писем, клочки записок от родных. На это у меня не было ни малейшего шанса: никто из знакомых не знал, где я нахожусь…
Лагерь постепенно рос, начали поступать новые партии заключенных. Однако для большинства из нас работа на реке не прекращалась. В таком положении меня и застал Песах, один из главных праздников моего народа, светлый, семейный праздник, его проводят в кругу родных и близких. А мне предстояло встретить его в одиночестве.