В первый день пасхальной недели я работал на берегу реки у ямы, куда высыпали вычерпанный из реки песок. Рядом со мной копали братья Шимон и Янкель, молодые религиозные евреи. Первому было девятнадцать, второму — двадцать три, но мне они казались стариками.
Ближе к полудню обессиленный Шимон внезапно упал. Мы с Янкелем вытащили его из ямы и стали приводить в чувство. Тут же подскочил охранник, сержант-эсэсовец.
— Вы что затеяли, лентяи? Чего не работаем? — спросил сержант, ухмыляясь. Говорил он, конечно, на немецком, который я знал еще со школы. Братья говорили только на идише, но из-за сходства языков кое-как поняли охранника.
Я попытался объяснить немцу, что Шимон упал не нарочно, что он потерял сознание от усталости, что сейчас он будет в порядке и вернется к работе. Тут подошел второй охранник. Он бросил брезгливый взгляд на поднявшегося Шимона и заметил прилипший к его губе кусочек мацы. Второй охранник что-то сказал сержанту, оба охранника приблизились к Шимону, изо всех сил пытавшемуся не упасть снова — перед немцами евреи должны были стоять по стойке «смирно».
— Что здесь у вас происходит? — спросил сержант. — Почему ты ешь солому? Разве вы, евреи, не знаете, что солому жрет только скотина? Людям положено есть хлеб!
— Сегодня нам можно есть только мацу, господин начальник, — робко возразил Шимон, чередуя слова на идише и немецком.
Немец злорадно заулыбался и заговорил тихим ласковым голосом, какого я никогда из уст гитлеровцев не слышал:
— Ты должен вернуться к работе, мой маленький жиденок. Поэтому тебе надо как следует поесть хлеба, чтобы стать большим и сильным.
Должно быть, эсэсовец знал, как важно для религиозных евреев неукоснительно соблюдать строгие правила и обычаи Песаха. А едва ли не важнейшее среди них — полный отказ от употребления в пищу всего квасного, короче говоря, ни крошки хлеба в рот, только маца.
Шимон молчал, в его глазах читался страх, лицо побелело.
Сержант обернулся, подозвал работавшего неподалеку Беренштейна и приказал ему сбегать в лагерь, принести хлеба. Вскоре Исаак вернулся с двумя кусками. Сержант протянул хлеб обоим братьям, они молча отвернулись. Тогда эсэсовец сильно ударил по лицу Янкеля, потом Шимона. Оба не устояли на ногах.
— Ну-ка жрите, жиды!
Братья еще дважды отказались от хлеба. Сержант вытащил пистолет и рукояткой ударил каждого по голове. Подбежали другие охранники и стали избивать братьев прикладами винтовок, пока те не потеряли сознание. В это время я катил тачку с песком по мосткам. Увидев, как Шимона бьют прикладами по голове, я оступился и упал в реку. Ледяная вода привела меня в чувство, и я умудрился вернуться к своей тачке незамеченным — внимание охранников было приковано к представлению на берегу.
Возвращаясь вечером после работы в барак, мы вели братьев под руки. Шимон едва волочил ноги, он был почти без сознания, из глубокой раны на голове текла кровь.
Мы шли строем, эсэсовец приказал нам петь. И мы нестройно затянули какую-то похабщину на мотив польского военного марша: «Аллилуйя, Аллилуйя, Аллилуйя! Хороши у девок в семнадцать рожи, а в восемнадцать груди тоже…» И я подпевал во всю глотку: «Во всем мире девки хороши! Как для тела, так и для души…» Кровь Шимона капала с моего рукава и создавала иллюзию нереальности происходящего, словно это не я плетусь в барак и ору непотребную галиматью, а мой двойник в нелепом кино
Вернувшись в лагерь, мы оставили братьев в так называемом лазарете. Я поел супа с хлебом и растянулся на нарах. Передо мной вновь проплыли события этого дня…
Около половины третьего утра дверь внезапно распахнулась, и в барак ворвались несколько гитлеровцев с визгливыми криками на немецком:
— Встать, грязные свиньи! Подъем, жиды! Все на выход!
До этого нас будили в такой час только однажды, когда случился побег. Как и в тот раз, нас выгнали на улицу, построили и каждого десятого расстреляли.
Я оглянулся. У всех заключенных лица были белее мела. В дверях барака парень по фамилии Ганткант внезапно упал ничком, то ли умер, то ли потерял сознание. Мальчишка-охранник из гитлерюгенда с криком подбежал к нему и дважды пнул в лицо, а когда тот не шевельнулся, выстрелил ему в голову.
В жуткой тишине мы высыпали на плац перед бараком и выстроились в шеренги. Все дрожали от холода и мерзкой измороси. Несколько минут ничего не происходило, а затем четверо малолетних гитлеровцев выволокли из барака Шимона и Янкеля.