Однако вскоре эйфория отступила. Вырваться на волю — этого мало. Свободой предстояло распорядиться, надо было уходить как можно быстрее и как можно дальше от лагеря, а я уже понимал, что совсем не ориентируюсь на местности. Я догадывался, с какой стороны река, но не имел ни малейшего представления, как к ней выйти. Проплутав в лесу больше часа, я наконец наткнулся на тропу и за неимением лучшего пошел по ней, прижимаясь к деревьям, чтобы быстро спрятаться, если появится патруль.
Перед самым рассветом дождь прекратился. Вскоре я увидел окраину небольшого городка, до меня донеслись звуки и запахи человеческой жизни. Запели петухи, залаяли собаки, где-то хлопнула дверь, донесся слабый запах кофе.
После нескольких месяцев в концлагере все это было для меня дыханием жизни. Совсем потеряв голову, я безмятежно зашагал посередине дороги, не думая, как я выгляжу для местных жителей, за кого они примут грязного оборванца. Войдя в поселок, я стал искать двери с мезузой и наконец нашел еврейский дом. На мой стук никто не ответил. Я постучал еще раз, громче. И тут увидел в конце улицы немецкий патруль — военная полиция в касках, вооруженная винтовками со штыками двигалась в мою сторону. Немцы шли не спеша, явно наслаждаясь утренним солнышком.
В панике я забарабанил в дверь, но ответа не было В отчаянии я стал колотить кулаками и ногой. Внезапно из-за двери послышался тихий голос:
— Кто там?
— Пожалуйста, откройте! — прошептал я. — Meня зовут Бернард Липман. Я еврей, я сбежал из лагеря Пожалуйста, впустите!
За дверью молчанье. Я повторил свою мольбу — патруль был уже совсем близко. Дверь со скрипом приоткрылась, ровно настолько, чтобы впустить меня. Я юркнул внутрь, дверь закрылась, и я увидел, что мой спаситель — ортодоксальный еврей лет семидесяти пяти. Пройдя за ним в гостиную, я увидел кучу народа — его дочь, зятя и их одиннадцать детей. Все они явно нервничали, но на лицах не было ужаса, какой мы испытывали при появлении немцев в гетто. Их страшное время еще не пришло…
Минуту-другую они молча разглядывали меня, А выглядел я, наверное, более чем странно: подросток с синяками под глазами и кровоточащими руками, в рваном пальто явно с чужого плеча. Дочь старого еврея поднялась, подошла ко мне, взяла за руку. Я был среди своих.
Женщина отвела меня в комнату старика, где я умылся и, как мог, привел себя в порядок. Когда я вернулся, меня усадили за стол, накормили яичницей и черным хлебом с куриным жиром, напоили чаем. Я съел все, что дали, а потом еще и добавку, начисто вытер тарелку мякишем и запихнул его в рот. По сей день я помню вкус этого завтрака в доброй еврейской семье.
Все они от мала до велика молча смотрели, как я ем. Когда я закончил трапезу и поблагодарил хозяев, они засыпали меня вопросами. И я понял, что у них нет ни малейшего представления о том, что их ожидает. Я рассказывал о своей семье, о жизни в гетто и видел, как печаль и страх за свою судьбу охватывает этих добрых людей. Когда я закончил, мы не стали продолжать разговор. Вернулись к этой теме мы лишь незадолго до моего ухода.
Я провел в семье ортодокса два дня. Когда пришло время отправиться в Варшаву, старик снабдил меня одеждой, более-менее пригодной для незаметного путешествия в оккупированной немцами стране. Я с благодарностью расстался с приютившей меня семьей. Мы просто молча попрощались.
Погода в тот день выдалась отличная — теплая, солнечная. Я подзабыл о мучившем меня страхе перед будущим и просто радовался дороге домой.
Глава 6
Я шел несколько часов. Подаренные стариком ботинки сильно жали, ноги у меня отекли. Вскоре после полудня я набрел на деревушку, домов в двадцать. В новой одежде я чувствовал себя уверенно и постучал в первый попавшийся дом. Открыл дверь крупный темноволосый мужчина. Одетый в заношенную рабочую одежду фермер назвался Малиновским. Я представился Бернардом Лапинским из соседнего города. Стараясь выглядеть как можно беззаботней и приветливей, я спросил позволения немного отдохнуть у него и попить воды.
После минутного колебания Малиновский пригласил меня войти. Его дом с грубым дощатым полом был прост, но просторен. Жена его встретила меня приветливо, принесла сыра, хлеба и свежего молока. Голодный после долгого перехода, я заставил себя есть неторопливо и нежадно, но, памятуя об антисемитизме поляков, особенно в сельской местности, решил уйти от Малиновских как можно быстрее.
Очевидно, хозяин заметил мое беспокойство, что-то заподозрил и стал подробно расспрашивать меня о моей семье и местах, откуда я якобы пришел.