Увидев столько фашистов, я сразу же пришел в чувство и решил пробираться домой, в Варшаву, где были мои родные и друзья, где все с детства знакомо. Чтобы избежать встречи с немцами, я крался задворками, вдоль стен, от дома к дому в поисках помощи, на которую вскоре перестал рассчитывать. Я был мальчишкой и прекрасно говорил по-польски без акцента, но всюду наталкивался на страх и недоверие. Ни одна дверь не открылась передо мной. Наконец я решил двинуться к ближайшей пристани и попробовать купить билет на пароход, тогда они еще ходили по Висле.
К пристани я подошел в обеденное время. В кассе и около нее никого не было. Держась поодаль, я наблюдал за пристанью больше часа и размышлял, как без документов попасть на пароход. Вряд ли мне еще раз повезло бы при встрече с немцами.
Так и не придумав ничего толкового, я решил просто блефовать. Постарался выглядеть как можно более беззаботным, подошел к зарешеченному окошку кассы, за которым сидела и что-то жевала неопрятная толстуха средних лет, и попросил билет до Варшавы в один конец. Толстуха потребовала документы. Я признался, что у меня их нет. Она перестала жевать и оценивающе взглянула на меня. Вся моя беззаботность разом исчезла: сейчас кассирша позовет полицию. Вместо этого она взяла деньги и просунула мне билет.
— Чего трясешься, парень? Вот тебе билет, даже если ты еврей, — равнодушно сказала она и, отвернувшись, снова принялась жевать. Я схватил билет и поскорей отошел от кассы, ошеломленный тем, как быстро толстуха меня раскусила. Что, если она позовет полицию прямо сейчас и меня схватят тут же на месте? Или арестуют на пароходе, или возьмут в Варшаве? Я весь взмок.
Пароход почему-то казался мне самым безопасным местом, и, хотя он должен был отплыть через несколько часов, я поднялся на борт и стал ждать. Это было суденышко едва ли длиннее тридцати метров с деревянными скамьями почти во всю палубу. На случай, если придется прятаться, я пристроился возле двери гальюна.
Когда пароход наконец отчалил от пристани и поплыл по реке, я почувствовал огромное облегчение. Это чувство не покидало меня на протяжении всего путешествия, за исключением остановок, когда на борт поднимались новые пассажиры.
Мы плыли всю ночь и часть следующего утра. Пассажиров было немного. Когда стемнело, многие улеглись на скамьях, подложив под себя свои пожитки. Я временами засыпал, но по большей части сидел и смотрел на огни деревень, мимо которых мы проплывали. Мои мысли все больше и больше обращались к дому, к родным, которых я так давно не видел.
Когда мы подошли к пристани в пригороде Варшавы, над Вислой висел густой туман, скрывавший все дальше двух десятков метров. Пароход причалил, что называется, вслепую. Когда матросы бросили швартовы, у меня екнуло сердце: на сходнях в молочном облаке я разглядел двоих в штатском и польского полицейского. Приплыл! Прямо в руки приплыл…
Мне ничего не оставалось, как встать и с невозмутимой миной ступить на сходни. Полицейский мельком взглянул на меня, а затем стал сверлить глазами других пассажиров. Я прошмыгнул между ними и, не оборачиваясь, двинулся в город.
Варшава, казалось, совсем не изменилась. На улицах полно людей. Прилавки центрального рынка, через который лежал мой путь, завалены продуктами, как это было в старые добрые времена, когда я ходил за покупками вместе с нашей домработницей.
Чем ближе я подходил к гетто, тем больше нервничал. Я избегал смотреть людям в глаза, а когда замечал, что на меня смотрят, быстро сворачивал на другую улицу. Моей целью был тоннель под стеной гетто, который я в свое время прорыл и через который не раз совершал вылазки в город за едой. Я бродил вокруг да около по булыжникам польского района, пока не убедился, что сарай над лазом и мой тоннель на месте. Обрадовавшись, я быстро прополз под пеной и очутился среди серых обшарпанных домов гетто. По улицам уныло шли согбенные люди с безрадостными лицами
Свернув на главную аллею, которая вела к нашему дому, я не удержался и побежал, на бегу смахивая текущие по лицу слезы. И вот я у двери. Громко, слишком громко, стучу, колочу в дверь. «Кто тут?» — это голос сестры. «Я! Я! Это я, Беник!» Дверь распахивается. Мы с Салой долго смотрим друг на друга. Она падает в обморок.
Я поднял Салу, поставил на ноги, крепко обнял. Так, в обнимку, мы молча простояли несколько минут. Потом мы засмеялись, заплакали, стали целовать друг друга, снова смеялись и плакали, наконец, одновременно, перебивая друг друга, заговорили…
— Где мама? — спросил я, впервые обратив внимание на мертвую тишину в доме.