— Она пошла искать хлеб.
— А папа?
Сала молча отвернулась. И я вдруг почувствовал, что моя любимая сестренка уже не та веселая, здоровая, жизнерадостная девушка, какую я знал с детства. Сала сильно постарела. Не повзрослела, постарела.
— Беник, папа умер, — прошептала она.
Эти слова поразили меня, словно молотом по голове ударили. На несколько секунд я потерял дар речи. Нет, только не мой отец! Этого не может быть! Он был самым сильным. Он был тем, кто придавал нам силы.
— Отец… умер? — выдавил я из себя.
— Две недели назад… — тихо сказала Сала.
Две недели! Если бы у меня хватило мужества убежать раньше, я мог быть здесь, чтобы защитить его. Я мог бы спрятать его, сдался бы в руки нацистам, только чтобы уберечь его. Нелепые, глупые мысли теснились в моей голове.
— Но он был так осторожен… Даже почти не выходил на улицу. — Я никак не мог свыкнуться с потерей отца, просто не верил, что его больше нет.
— Они не забрали его, Беннк, он просто… умер. — Сала грустно смотрела на меня.
— Что значит «просто умер»? Никто не умирает просто так!
— Умирают, когда нечего есть… Люди просто умирают от голода.
Едва Сала сказала это, вошла мама. Со слезами на глазах она сделала несколько неверных шагов ко мне, словно не веря, что снова видит навсегда пропавшего сына. Потом обняла меня и, гладя по голове, зарыдала.
Я ощутил мамины руки и забыл обо всем на свете. Еще долго мы стояли, обнявшись, и плакали. В эти минуты ко мне вернулось давно забытое ощущение безопасности в кругу родных, ушли все страхи, все пережитые ужасы. Но вскоре мои мысли вновь вернулись к неожиданной утрате, к отцу. Он всегда был моим кумиром, символом твердости и силы. Радость встречи с мамой и Салой сменилась гневом.
— Как он мог умереть с голоду? — закричал я, срываясь на визг. — Как вы допустили это? Почему вы все не распродали, не обменяли на хлеб? Я только что был на рынке…
Мама не ответила. Только обвела рукой комнату. Впервые я осмотрелся и увидел, что от прежней обстановки благополучной семьи ничего не осталось. Голые стены, старая неказистая мебель. Все выменяли, все…
От стыда за свои несправедливые упреки мне захотелось умереть на месте. Но мама понимала чувства, которые я испытывал. Она поцеловала меня в лоб и рассказала о последних днях отца.
До самого конца рядом с ним оставался наш близкий друг, знаменитый врач, а мама с Салой метались в поисках съестного, меняли на еду все, что у них осталось, что можно было выменять. Как могли, кормили истощенного отца, но к катастрофическому недоеданию добавилась дизентерия, его ноги страшно распух ли, большое сильное тело превратилось в скелет.
Мама опять заплакала навзрыд. И я вслед за ней.
На следующий день настало время отбросить эмоции и стать мужчиной, главой семьи. Я знал, что голодная смерть была теперь в гетто обычной, она косила всех подряд, кроме богачей разве что. И надо было достойно, следуя нашим еврейским обычаям, провести поминальную церемонию, что мы и сделали.
Теперь пришло время решать, как жить дальше. И я завел разговор с мамой и сестрой о нашем будущем. Потеря отца изменила их. Они наконец оказались готовы принять страшную реальность жизни в гетто, неизбежность скорой гибели и теперь могли думать о побеге. Вот только куда? В то же время они испытывали смертельную усталость, которая порождала безразличие к собственной судьбе. Особенно отстраненной и подавленной выглядела мама. А у Салы все-таки еще сохранялись остатки воли к жизни. Это она предложила мне перейти границу и пробраться в Белосток, польский город, ставший теперь советским, где я смогу найти работу, а потом переправить и их с мамой.
Мы говорили до глубокой ночи. Сделать то, что предлагала Сала, было непросто. Но я с юношеским оптимизмом надеялся добраться до Белостока, хотя осознавал риск больше никогда не увидеть маму и сестру.
Проснувшись утром, я решил обратиться за сове том к друзьям отца. Первый, чье имя пришло мне на ум, был Адам Черняков, председатель Еврейской общины.
Подойдя в тот день к его кабинету, я увидел, насколько все здесь переменилось, превратилось в кромешный ад. Сотни отчаявшихся мужчин и женщин сжимали в руках свои документы и какие-то бумаги, что-то кричали спешащим по коридорам работникам Общины, цеплялись за их одежду.
В небольшой приемной перед кабинетом Чернякова было немного спокойней и тише, хотя и здесь перед деревянным барьером у двери толпились с боем пробившиеся посетители. Двое вооруженных евреев-по-лицейских у барьера пытались поддерживать порядок, пропуская к кабинету просителей с разрешения секретарши Чернякова.