Смерив парня долгим презрительным взглядом, эсэсовец приказал ему принести все, что нужно «старому ублюдку для последней молитвы». Через несколько минут молодой еврей принес молитвенник и талес. Немец, оттолкнув парня, с издевательским почтением передал их старику. Гот, оставаясь на коленях, неторопливо облачился в талес, раскрыл молитвенник и ровным голосом стал читать свою последнюю молитву.
Много раз я слышал кадиш, и до, и после, но никогда эта торжественная молитва не тронула меня с такой силой, как к тот день. Я стоял позади толпы и слушал. Скорбь, ненависть и страх переполняли мою душу.
Старик закончил молиться. Блондин-эсэсовец с важным видом расхаживал среди столпившихся поляков и как награду за лояльность новой власти предлагал желающим поджечь бороду еврея. Из толпы раздавались смешки и одобрительные возгласы, но никто не вызвался.
Наконец один из немцев подошел к стоящей поблизости военной машине, принес немного бензина и плеснул на седую бороду. Блондин чиркнул спичкой, вспыхнувшее пламя охватило голову старика. Раздался крик боли, а потом снова зазвучали слова кадиша — старик прерывающимся слабеющим голосом читал молитву, пока его лицо не почернело и он не рухнул на тротуар.
Сотни раз мне снилась эта страшная сцена. Ее не заслонили мои собственные горести и боли последующих дней, месяцев, лет, другие ужасы, свидетелем которых я стал, не вытеснили другие мучения и смерти. Я ясно вижу горящего старика еврея, его угасающий в огне голос по сей день звучит у меня в ушах…
Это нельзя забыть. Так же как нельзя забыть прошлую, до нацистской оккупации, жизнь, которая для меня была по-настоящему счастливой.
Родился я в Варшаве весной 1925 года, в мирное время, последовавшее в Европе вслед за Первой мировой войной. Мои родители были молоды и хорошо обеспечены. Они обшивали богатых столичных дам, и я рос в атмосфере безопасности и привилегий верхнего слоя среднего класса.
У меня была сестра Сала, очень красивая девушка, такая же блондинка арийской внешности, как и наша мать. К началу войны сестре исполнилось восемнадцать, и она очень хотела стать врачом.
Вся семья, кроме меня, была аполитичной. Отец считал себя поляком. Он, конечно, осознавал и ощущал свое еврейство, но во всех мыслях и поступках оставался гордым поляком. Шопен был для него всем.
Отец часто брал меня, мальчишку, в поездки за город, где мы с ним проводили время вдвоем. Повоевавший в Первую мировую, он испытывал гордость за свою страну, возил меня по известным историческим местам и полям сражений. Иногда мы останавливались в гостиницах, но чаще ночевали в палатке. Порой мы проводили все выходные на месте какой-нибудь легендарной битвы или шли маршрутами проходивших здесь армий. Отец был крупным статным мужчиной с военной выправкой, и, шагая рядом с ним, я представлял его генералом, который смело ведет своих солдат-героев в самое сердце битвы.
Но мы были евреями, а это в Польше порождало немало проблем.
В давние времена, когда польский король позвал евреев в свою страну помочь построить ее экономику, в Польшу хлынул поток иммигрантов с чужой верой, с чужим укладом жизни. Всегда, когда меньшинство отделено от основной массы населения и сильно от нее отличается, всплывает множество предрассудков. А большинство поляков были убежденными католиками, нетерпимыми к «богоубийцам».
Многие евреи жили в маленьких провинциальных местечках, другие — в бедных кварталах больших городов. И те и другие очень выделялись среди поляков и часто за это расплачивались.
В сравнении с другими еврейскими семьями наша была очень хорошо обеспечена, и, хотя мы жили в квартале, населенном по преимуществу евреями, по образу жизни мы приближались к благополучным полякам. Ни одежда, ни говор не выдавали в нас ничего от «чужаков», поэтому на нашу долю выпало не так уж много мучении из-за антисемитских предрассудков, от которых страдали многие польские евреи.
Я ходил в польскую школу, получал высокие оценки, но большинство моих друзей были евреями, со многими из них мы частенько говорили на политические темы. К двенадцати годам я понимал немецкий язык не хуже польского и уже читал все газеты, что продавались в городе.
Приближение войны чувствовалось во всем, но большинство предпочитало закрывать на это глаза. Я и мои друзья, напротив, стремились быть в курсе событий и летом перед войной жадно читали все сообщения о событиях в Европе. Я знал имена их главных фигурантов — от Гитлера и других нацистских лидеров до немецких генералов на польском направлении, от польских политиков до глав враждебных и дружественных нам стран. Нацисты не делали секретов из своих нравов, идей, захватнических планов. Ненависть к евреям, жажда новых территорий — все это было в газетах. А страшные для нас газетные новости об облавах на евреев и издевательствах над ними буквально бросались в глаза — их нередко печатали жирным шрифтом.