— Бенин, я учился вместе с Франком. Мы были, можно сказать, «друзьями». — Он тихо засмеялся. — В любом случае, он меня помнит. — Черняков встал и, продолжая говорить, зашагал по комнате. — Когда нацисты только пришли, Франк позвал меня к себе в кабинет. Он был очень приветлив и дружелюбен. Мы вспомнили студенческие дни. Потом он предложил мне и всей моей семье уехать из Польши. Я поблагодарил его, но отказался. В то время все казалось мне нереальным, надуманным. Он настаивал, но я и слушать не хотел. Я снова поблагодарил его и ушел. — Черняков перестал ходить и снова сел на диван. — Беник, Франк недавно снова вызвал меня. И опять предложил то же самое. Только на этот раз он сказал еще кое-что. Он сказал, что решено уничтожить всех евреев Польши, убить всех нас. — Запинаясь, весь дрожа, Черняков закончил: — Всех нас, Бернард, каждого еврея в Польше, всех до одного…
В этот момент голос пана Адама сорвался, и он спрятал лицо в ладонях. Думаю, он плакал. Через минуту он поднял голову, выпрямился и положил мне руки на плечи.
— Ничего не говори, Беник. Только позаботься о своих. — Он наклонился и поцеловал меня в лоб. — Надеюсь, мы еще встретимся, но, если честно, сомневаюсь в этом. Помни нас, если уцелеешь.
Мы пожали друг другу руки. Я видел слезы на его глазах, и мне стало очень грустно.
Через несколько месяцев я узнал, что Адам Черняков, Ирма, вся их семья покончили с собой.
Глава 7
Следующие несколько дней я готовился к поездке. Мама перешила на меня старое тяжелое пальто отца. Из его и моей одежды мы выбирали вещи, в которых я больше походил на поляка. Долгими часами мы обсуждали детали поездки, стараясь предусмотреть любые случайности. Во время этих разговоров я впервые за долгое время увидел улыбку на мамином лице.
Добрых десять дней я дожидался темной дождливой ночи, когда можно будет незамеченным выбраться из гетто и отправиться в путь. Наконец выдался пасмурный день, к полудню тучи сгустились, и часа в четыре хлынул настоящий затяжной ливень. Когда стемнело, видимость за пеленой дождя не превышала двадцати метров. Мама запахнула на мне пальто, тщательно застегнула все пуговицы, Сала обмотала мне шею толстым шарфом. Они обнимали меня, сжимали в объятьях, оттягивая минуту расставания, и громко рыдали. По моим щекам тоже текли слезы…
Я вышел на пустынную улицу, миновал разбомбленные дома и, никого не встретив по дороге, оказался у стены гетто. Когда я перебрался на польскую сторону, дождь поутих, а когда подошел к вокзалу, он совсем прекратился. В насквозь промокшем отцовском пальто я уверенно прошел сквозь столпившихся у кассы людей и попросил билет в одну сторону — до города, который назвал Черняков. Предъявив фальшивое удостоверение, я заплатил за билет. Меньше чем через час поезд отбыл.
Я немного нервничал, но поездка прошла без приключений. В поезде было полно эсэсовцев, солдат и еще каких-то немцев в штатском. В дороге < лучилась только одна проверка документов, и мои бумаги не вызвали ни малейших подозрений.
Через четырнадцать часов поезд прибыл к месту моего назначения. Городок в Центральной Польше, где в прежние времена жили ремесленники и фермеры, теперь стал пограничным. Река, отделяющая немецкую зону от советской, была в каких-то трех километрах отсюда. Неудивительно, что на вокзале и центральной площади было полно немцев. Я счел за благо как можно быстрее покинуть опасное место.
Адам Черняков назвал мне только имя нужного человека, и найти его оказалось совсем не просто. В городе о нем никто не слышал. Я сообразил, что он, вероятно, живет в деревне, поближе к реке. После нескольких часов бесплодных расспросов я решил нанять извозчика и отправиться на поиски в сторону границы.
Через пару часов нашли фермера, который знал того, кого мы ищем. Пан Галина — так звали фермера — вызвался проводить меня к нему пешком. Я заплатил извозчику и отослал его обратно в город.
С паном Галиной мне повезло. Низкорослый, жилистый, добродушный, он оказался очень гостеприимным человеком. Уже вечерело, когда он привел Меня в свой простой дом на картофельной ферме и отменно угостил — большим куском хлеба с сыром, горячим чаем с медом. Со времени побега из лагеря на Висле это была первая настоящая еда, и я поглощал ее с наслаждением. Гостеприимство польского крестьянина казалось мне добрым предзнаменованием.
Когда я поел, пан Галина сказал, что человек, которого я ищу, живет в лесу неподалеку. Догадывался ли он, зачем мне понадобился этот человек? Думаю, догадывался. Но вопросов не задавал. Только когда мы выходили из его дома, неожиданно подарил мне пять злотых — мол, пригодятся…