На КП меня продержали пару часов, после чего на небольшом черном автомобиле отвезли в Белосток. Машина остановилась возле местного отделения НКВД.
Сначала меня допрашивал очень толстый человек в очках, который довольно жестко требовал ответить на простые вопросы: кто я такой, сколько мне лет, откуда и зачем пришел, из какой семьи, кто остался дома и прочее. Одни и те же вопросы он задавал по нескольку раз, явно пытаясь сбить меня с толку и поймать на лжи. Это длилось не больше двадцати минут.
Потом толстяк внезапно исчез, и через несколько минут вошел высокий офицер, явно наделенный властью. Он тут же предложил мне любую помощь, был настолько доброжелателен и приветлив, что даже у меня, наивного мальчишки, зародились смутные подозрения. Когда же я поделился своими планами найти в Белостоке работу и вернуться за матерью и сестрой в Варшаву, он угостил меня папиросой и заверил, что сделает все возможное для безопасности и удобного размещения моей семьи.
Млея от признательности доброму русскому офицеру, я с идиотской улыбкой слушал его рассказ о прекрасных городах, где он поможет нам обосноваться, пока наконец не увидел перед собой лист бумаги с машинописным текстом. Офицер придвинул его ко мне и небрежно заметил: «Подписывайся на пять лет. Это все, что от тебя требуется».
При всей своей наивности и неопытности я сразу сообразил, что мне предлагается подписать. Я определенно не собирался вступать в Красную армию, и в то же время мне вовсе не хотелось вновь оказаться в немецкой зоне, вернуться в гетто.
Офицеру не потребовалось и минуты, чтобы прочитать мои мысли. Его отношение ко мне мгновенно поменялось. Сукин сын, паразит, враг народа, ублюдок, немецкий шпион!.. Мой слабый русский меня ограничивал, но все, что изрыгал этот недавно еще такой доброжелательный и вежливый человек, было понятно и без перевода. Наверное, его умению допрашивать позавидовали бы и немцы. Обрушив на меня весь свой запас ругательств и угроз, офицер внезапно успокоился и вновь ясно дал понять: если хочу жить и есть, то должен подписать бумагу о вступлении в армию.
Не сомневаясь, что все потеряно, я тем не менее спокойно спросил, могу ли получить пропуск в город. Я ожидал, что от этого вопроса офицер подскочит до потолка, но он не только согласился дать пропуск, но еще и рассказал, где можно найти еду и крышу над головой. Всю дорогу в город я, ошеломленный, раздумывал над внезапной переменой в его поведении. И не ведал, что с этим русским мне еще предстоит встретиться.
Прежде я не бывал в Белостоке, но этот городок, по польским меркам небольшой, с населением чуть больше сорока тысяч, показался мне знакомым. Булыжные мостовые, липнущие друг к другу низенькие каменные дома, лица людей, их привычная моему глазу одежда, их язык, на котором говорил и я, — все это было моим, польским, я шел к убежищу, куда меня направил офицер, и впервые за долгое время чувствовал себя в безопасности. Родители часто говорили, что коммунизм это зло, но сейчас на улицах города, где управляли коммунисты, я не замечал больших отличий от привычных с детства маленьких польских городов. Разве что ощущение каком-то суеты и спешки, разве что солдаты в незнакомой русской форме.
Побродив но Белостоку, и добрался до большого каменного здания старой постройки в одном из рабочих районов города. Маген Давид на входной двери свидетельствовал, что это синагога.
Внутри все помещения были заполнены беженца ми-евреями. Главный зал превратили в общежитие с тремя ярусами коек из конца в конец. Здесь рассели ли не меньше трех сотен человек. Стоял непрерывный гул: во всех концах зала люди разговаривали, играли в карты, пели, молились. И хотя узкие окна синагоги были открыты, из-за скученности стоял тяжелый запах. Вскоре ко мне подошли ответственные за расселение и порядок в общежитии. Я предъявил выданный в НКВД пропуск и получил место для ночлега. Сообщив время раздачи еды, меня предоставили самому себе.
Целый час я просто сидел, не двигаясь, на своей койке. Картина превращенной в ночлежку синагоги привела меня в уныние. Слишком уж это напоминало гетто, из которого мне с таким трудом удалось выбраться. Может быть, жизнь под русскими ничем не лучше, чем под немцами? Неужто я, сбежав оттуда, очутился в таком же месте? Все это представлялось полным безумием. Мне требовалось время, чтобы совладать со своими эмоциями, разобраться в происходящем.