Что ж, дело так дело. Несколько дней поразмыслив, я пришел к решению, которое представлялось мне идеальным. На подаренный Розенбергом червонец я купил несколько сапожных щеток и шесть банок гуталина, чтобы открыть первое в своей жизни собственное дело — чистку обуви. Это казалось мне безопасным, поскольку речь шла не о торговле, а об услуге, так что меня нельзя будет обвинить ни в чем, что связано с черным рынком. И еще я посчитал чистку очень выгодном бизнесом: в городе ни одного чистильщика, зато солдатни и офицеров в грязных сапогах полным-полно. Без клиентов не останусь.
Я не разочаровался в своем решении и за несколько дней развернул бизнес на пределе своих возможностей, пристроившись на большой площади напротив штаба — Красной армии. Почти все, входящие и выходящие оттуда, были в армейских сапогах. После знакомства с моими щетками многие подходили ко мне ежедневно.
За две недели я заработал больше двухсот рублей, чем очень гордился, даже не из-за заработка, а потому, что оказался таким деловым и сообразительным. Правда, меня несколько тревожило отсутствие других чистильщиков, но я решил чти просто я самый умный и деловой. Полагая, что вскоре у меня появятся конкуренты, я стал работать как сумасшедший — надо было, побыстрей скопить денег, чтобы вызволить родных из гетто. В дождь и вёдро, утром, в обед и вечером я чистил сапоги и за месяц собрал больше пятисот рублей
Увы, совсем скоро я узнал, почему никто, кроме меня, не занялся столь выгодным гешефтом. Однажды около двух часов ночи меня грубо стащили с койки двое чекистов в мешковатой форме. Очутившись на полу, я спросил, в чем дело. Ответом были пинки в зад и в пах, отчего я не мог разговаривать несколько минут. Когда я, кряхтя и постанывая, вновь встал на ноги, мне дали мудрый совет: не задавать вопросов. Я послушно закивал, схватил свои пожитки и молча пошел за чекистами.
На армейском грузовичке меня привезли туда же, где и началась моя белостокская эпопея. Через несколько минут появился мой старый знакомый, рослый офицер НКВД. Он улыбнулся мне, узнав, и спросил, как дела. Не дожидаясь ответа, он строго, по-отечески объяснил, что я, щенок, занимаюсь незаконной деятельностью. В Красной армии все, от генералов до рядовых, сами чистят свои сапоги. Это социализм в его лучшем виде, сказал он. Подрыв такого порядка означает подрыв социализма. И добавил, что в штабе крайне недовольны тем, что красноармейцы и даже командиры прибегают к моим услугам.
Я попытался оправдаться своей неосведомленностью по части социализма, но он только покачал головой и снова улыбнулся. Указав на стул в коридоре, он велел ждать.
Когда меня впервые привели в это здание, я трясся от страха — был наслышан о том, что творят с людьми в НКВД, как много общего у этой русской службы с гестапо. Теперь же, после едва ли не ласкового обращения офицера, я решил, что в худшем случае у меня отберут заработанные деньги. Поэтому я спокойно сидел на жестком деревянном стуле и, как было велено, ждал.
До той поры я был убежден, что в искусстве заставлять людей ждать немцам нет равных. Однажды слышал о человеке, который в Варшаве прождал три часа, пока ему выдадут продовольственную карточку. Ну что ж, в этом деле немцы могут поучиться у русских. Я просидел как раз три часа до восхода солнца. Время от времени кто-то проходил мимо, не обращая на меня никакого внимания. Только раз, когда я встал со стула, чтобы размяться, ко мне тотчас подошел здоровенный тип и произнес несколько коротких слов, из которых я понял, что мне лучше сидеть на месте и не рыпаться.
Настало утро. После ночного избиения меня мучила сильная боль в почках. Мочевой пузырь был переполнен. Где-то к середине дня, когда терпеть, казалось, уже не стало сил, я задумался, как сильно меня изобьют, если я помочусь в углу…
Наконец пришли два новых энкавэдэшника и отвели меня на вокзал. Перед железнодорожным составом они втолкнули меня в толпу испуганных людей и ушли. Вооруженные русские в штатском грубо загоняли нас в вагоны. Мне пришло в голову, насколько обстоятельнее вели себя немцы, загружая заключенных в теплушки. Они строили людей в шеренги, считали и пересчитывали, а русские просто отделяли от толпы на глазок около сорока пяти человек и заталкивали в вагон, Здешние охранники обходились без форменной одежды, да и вообще в их поведении не замечалось военной дисциплины. Зато уверенность в себе, сила и упоение властью чувствовались, да еще как! На лицах охранников столь же отчетливо читались жестокость и беспощадность, как испуг и растерянность на лицах арестантов.