Меня втолкнули в уже полный вагон и закрыли дверь. В темноте я едва различал силуэты копошившихся вокруг, пытавшихся пристроиться у дощатых стен теплушки мужчин. Я попытался расспросить их, куда нас повезут, но, похоже, никто этого не знал.
После долгого ожидания старый паровоз, попыхтев и покряхтев, дернулся и медленно тронулся с места. Одна за другой лязгнули вагонные сцепки, и товарняк поехал. Я посмотрел вокруг на испуганные лица своих спутников и почувствовал, что ничего хорошего нас впереди не ждет.
Поезд едва полз, не быстрее двадцати пяти километров в час. Через щели в грубо сколоченных стенах теплушки можно было видеть зеленые поля и редкие поселки, мимо которых мы проезжали.
Дважды в день поезд останавливался, и нам давали похлебку и хлеб из передвижных кухонь. В вагоне не было параши, так что приходилось терпеть до очередной остановки на кормежку. Я к этому был привычен, но у многих дотерпеть не получалось. Один старик вообще страдал недержанием, и через несколько дней пути от него так пахло, что ему пришлось выделить целый угол вагона. Вскоре он умер.
Вместе с нами в теплушке ехал русский охранник, флегматичный крестьянский парень в солдатской форме. Его явно тяготили обязанности вагонного тюремщика, с нами он не разговаривал, все время сидел в одном месте, только время от времени вставал и вышагивал по вагону, как бы проверяя, не отстал ли кто.
Поначалу я ожидал, что дорога займет, как это было у немцев, всего несколько дней. Однако по прошествии недели стало ясно, что нам ехать и ехать. Поезд еле двигался, а на остановках царила жуткая неразбериха, из-за чего состав долгие часы простаивал. Так что за время пути я хорошо прочувствовал разницу между немецкой организованностью и русской безалаберностью, но так и не решил, что для нас, арестантов, лучше. Одно было ясно: несмотря на малую скорость, едем мы очень далеко. Города и поселки стали встречаться все реже и реже. Бесконечные поля уступали место лесным чащам. Мы ехали уже полтора месяца, за это время так похолодало, что нам приходилось прижиматься друг к другу, чтобы согреться. Очевидно, мы уже были в Сибири.
Наконец состав встал, и нас высадили. Мы очутились в маленьком бесцветном поселке, окруженном густым хвойным лесом. Земля укутана толстым слоем снега. Серенькие дома сплошь деревянные, а все место напоминало городок из американского вестерна.
Со станции нас привели прямо в местный отдел НКВД, который находился в таком же деревянном доме, как и все остальные, и выстроили во дворе. Через несколько минут появился маленький серый человек в очках и, вскарабкавшись на принесенный одним из солдат деревянный ящик, обратился к нам с короткой речью. Он сказал, что нас отобрали и привезли сюда поработать на благо родины-матери, что мы должны трудиться честно и самоотверженно, тогда рано или поздно наши мечты сбудутся и мы станем настоящими полноправными советскими гражданами.
После напутственной речи нам выдали старые телогрейки, что пришлось очень кстати, и погнали по заледеневшей грязной дороге — главной улице поселка. Пройдя километров восемь-девять, мы очутились среди полуразвалившихся крытых соломой кирпичных бараков вокруг нескольких деревянных строений административного вида. Нас разбили на группы по пятнадцать человек и распределили по баракам со спертым воздухом. Внутри пропахший дымом барак был разделен на две неравные комнаты. Большая — с деревянными, устланными соломой полатями от одной стены до другой — служила казармой. В другой комнате стоял грубо сколоченный стол с лавками, там же была большая каменная печь и место для приготовления еды. Жилье довольно примитивное, но благодаря печи в нем удавалось поддерживать тепло.
В бараках мы не задержались. Бросив вещи, у кого они были, мы пошли в сарай, где нам выдали инструменты — на бригаду из четырех человек двуручная пила и четыре топора. Через полчаса мы уже валили лес — огромные толстые деревья; чтобы спилить такое, порой уходило два-три часа.
Очень скоро мы приспособились к рабочей рутине. Охранники, вечно недовольные, вечно матерящиеся русские солдаты, выгоняли нас из бараков в половине шестого утра, а после завтрака и переклички гнали в лес. В обед нам давали хлеб, а после целого дня работы мы шли в барак, где получали горячий ужин. Надо сказать, что при всей простоте и скромности здешней кормежки в этом лагере мы никогда не оставались голодными.
Только воскресенья проходили иначе: после короткой поверки мы были предоставлены сами себе. А дважды в неделю нас заставляли слушать уроки коммунизма.