Впрочем, наша долгая беседа касалась отнюдь не только материальных ценностей. Саша поведал мне о своей родине и своем народе, о его жизни и обычаях, в том числе и многоженстве. Я рассказал ему о моей Варшаве, о постигшей ее страшной беде, о голоде в гетто, о моих близких. Когда говорил об отце, о его голодной смерти, Саша молча положил мне руку на плечо
Около десяти вечера пришел Сашин поезд. Мы обнялись, как братья. На подножке вагона мой новый друг вынул из чемодана небольшой мешочек и протянул его мне. Когда поезд ушел, я развязал тесемки и обнаружил сахар, хлеб, кусок свинины и газетный сверток с табаком. Надо ли говорить, как пригодился мне этот подарок в долгой дороге домой
Мой поезд пришел под утро. К тому времени я ужасно замерз и чувствовал себя совершенно разбитым. После всего, что я прошел, после вонючих, битком набитых теплушек старый пассажирский вагон с деревянными полками вместо сидений показался мне пульмановским. Я немедленно растянулся на полке и заснул.
Дорога до Белостока растянулась почти на два месяца. Поезд двигался так же медленно, как тот, что вез меня в Сибирь. Он надолго останавливался на каждой станции, чтобы подобрать новых пассажиров и какие-то грузы. Иногда меняли паровозы. Случалось, не хватало угля и приходилось ждать, пока его подвезут, бывали и другие проблемы. В некоторых городах мы стояли по два-три дня. Со временем поезд стал общим домом для большой пассажирской семьи. Все перезнакомились друг с другом и вскоре стали делиться семейными секретами, рассказывать анекдоты и, как водится, всевозможные дорожные истории. Я оставался в стороне и не участвовал в дорожном трепе. Мне наяву снилась моя семья, я мечтал воссоединиться с ней. Прошло так много времени, расстояние между нами было так велико, что я начал забывать об ужасах, пережитых в оккупированной Варшаве. Я представлял себе, как снова окажусь на маминой кухне, поедая картофельные оладьи, как мы с Салой весело несемся по улицам какого-то незнакомого мирного города. Эти радостные картины и ощущение беззаботности от неспешной езды в старом поезде убаюкивали, успокаивали меня, отвлекали от тревожных мыслей.
Реальность вернулась, когда я наконец снова очутился в Белостоке. Город выглядел вроде бы прежним, только атмосфера беспокойства, ожидания чего-то страшного, что вот-вот произойдет, ощутимо сгустилась. Люди нервничали сильнее, чем раньше. В убежище, в старую синагогу, набилось еще больше народу. Военные маневры вдоль границы согнали в Белосток людей из окрестностей.
Вскоре после возвращения я пошел в булочную Розенберга узнать, что происходит в городе, и спросить совета, что мне делать. Розенберг встретил меня с распростертыми объятиями, он был мне очень рад и хотел выговориться. За чашкой чая он рассказал, что жизнь в городе становится все хуже и хуже, что атмосфера тревоги, ожидание катастрофы — отнюдь не плод моей фантазии. Русские войска продолжают стягиваться, охрана границы усиливается. Сам он, как только получит необходимые бумаги от НКВД, двинет отсюда подальше.
Вечером Розенберг закрыл булочную, и мы отправились к его другу, который жил в нескольких кварталах оттуда. Друг вызвался переправить меня через реку. Он тоже оказался толстяком, но в отличие от Розенберга не столь приветливым. Его грубая физиономия не вызывала ни малейшей симпатии. Если бы не Розенберг, я бы никогда такому не доверился.
За переправу человек Розенберга запросил 25 рублей. Деньги у меня были — русские, должно быть, по своему разгильдяйству не тронули заработанное мною на чистке сапог. Так что я сразу заплатил перевозчику в качестве задатка половину запрошенной им суммы. И он обещал переправить меня на тот берег при первой же непогоде.
Стояла зима, и долго ждать мне не пришлось. На следующей неделе разразилась зимняя буря, засыпавшая оба берега серой изморосью. Рано утром я улегся в лодочку перевозчика и, пока он отталкивался шестом от дна реки, смотрел на удаляющиеся деревья русского берега.
Мы пере правились быстро и без приключений. Через несколько минут я уже стоял на немецкой стороне и смотрел вслед проводнику
Глава 8
Через несколько часов пешего перехода я снова очутился в поселке, который был моей последней остановкой на пути в Россию. Попав на «свою» сторону, я вдруг испытал странное, какое-то извращенное облегчение. Конечно, меня страшила жизнь под властью нацистов, зато ушло чувство оторванности от дорогих мне людей, от родных мест, которое преследовало меня в России. Мне не терпелось снова увидеть маму и Салу. Я поспешил прямо на железнодорожную станцию и по своим фальшивым документам без проблем купил билет до Варшавы.