Дорога прошла без приключений. В купе я был один, и, хотя по поезду сновали немцы и проводники-поляки, никто мною не заинтересовался.
Прибыв в Варшаву, я собирался сразу же идти в гетто, но по дороге вспомнил, что мой путь проходит неподалеку от отцовского магазина. Внезапно нахлынувшая ностальгия заставила меня свернуть, чтобы пройти мимо него. Хотя красивая вывеска и элегантное убранство витрин исчезли, магазин выглядел как в старые времена, при отце. Несколько минут я простоял у витрины предаваясь воспоминаниям. Было нестерпимо больно думать, что никогда больше не доведется обедать с отцом и его служащими в задних комнатах, весело смеяться вместе с ними над чопорными богачами-покупателями. В каком-то смысле магазин был центром моего детства, магическим местом, где отец-маг превращал обычные куски материи в произведения искусства.
Пока я стоял погруженный в воспоминания, дверь магазина открылась. Когда появившийся привратник увидел меня, он сперва оторопел, но, оправившись от шока, велел мне немедленно уйти.
Решив, что мой тайный тоннель лучше приберечь для случаев крайней необходимости, я вошел в гетто через выгоревший бункер, которым несколько раз пользовался прежде. Выбравшись из бункера, я очутился в другом мире. За время моего отсутствия гетто стало еще мрачнее. Сырость и гниль повсюду. Мусор не убран. Люди ходили по улицам понурые, с безжизненными лицами. Казалось, каждое движение, каждый шаг они делают украдкой, опасаясь быть замеченными и обвиненными в чем-то противозаконном. Контраст с нормальной жизнью на варшавских улицах за пределами гетто был разительным.
Увиденное повергло меня в шок, но радость от предстоящей встречи с матерью и сестрой оказалась сильней, и я подошел к нашему дому вполне счастливый.
Сала впустила меня лишь после того, как я несколько раз постучал в дверь, и от неожиданности отступила назад. Только через несколько секунд на ее лице появилась радостная улыбка. Сестра прижалась ко мне, но я чувствовал, что ее радость от встречи совсем не та, как при первом моем возвращении.
Войди в квартиру, я увидел картину полного опустошения. Осталась только самая необходимая мебель. стены голые, посуда, кроме трех тарелок да нескольких вилок и ножей, исчезла.
Очень тихим голосом, почти шепотом, Сала рассказала, что мама поехала навестить своих родителей в Водзиславе. Купить билет без документов удалось только благодаря ее арийской внешности.
Слушая рассказ Салы, я наконец заметил, как ужасно она выглядит. Глаза потускнели, ее яркая красота поблекла, пропала обычная для нее оживленность. Сестра сильно похудела, даже немного ссутулилась. Пока она говорила, ее руки беспокойно двигались, словно что-то искали и не могли найти.
Внезапно у нее перехватило дыхание, и она зарыдала. Потом бессвязно стала рассказывать о постоянном голоде, о непрерывных болях в желудке. Я обнял ее и ощутил испугавшую меня худобу. Господи, я могу поднять ее одной рукой…
Утешая Салу, я говорил, что теперь, когда я вернулся, мы все скоро переправимся в советскую зону, где начнем новую жизнь. Но она не успокаивалась: «Какая разница, где жить в рабстве? Почему не умереть у себя дома? Нам все равно не спастись, так почему ты не остался в Белостоке, чтобы спастись самому?»
Я пытался ее отвлечь, рассказывая о своей российской эпопее, и многое из пережитого уже не казалось мне таким ужасным, случалось ведь порой забавное, даже смешное. «Вот послушай…»
Но Сала ничего не слышала, только качала головой и всхлипывала. Изо всех сил я старался убедить ее, что теперь у нас появилась какая-то надежда. «Какая надежда?» — вновь зарыдала сестра и рассказала о самоубийстве Адама Чернякова и его семьи. И я понимал, каким это стало ударом для Салы, для всех близких к отчаянию евреев, старых и молодых, когда человек, бывший символом стойкости и силы для всего гетто и для нашей семьи, оказался сломленным
Мы еще долго говорили, но мне так и не удалось развеять отчаяние Салы, ее покорность судьбе. Она только сказала, что пока на несколько дней поедет к маме, а потом что будет, то будет…
На следующий день я проводил Салу на вокзал, заставив ее как следует одеться и подкраситься, чтобы как-то замаскировать ее страшную худобу. Около билетной кассы я ужасно нервничал, но Сала была очень светлой блондинкой и совсем не походила на еврейку, так что все прошло благополучно. Мы расцеловались на прощание.