Часами мы с друзьями размышляли, спорили, что будет с нами, что мы можем предпринять. Пытались привлечь внимание родителей к очевидной угрозе, но наши усилия были тщетны. «Не преувеличивайте!» — твердили наши родители, да и поляки были с ними вполне солидарны. На польской земле нередко случались войны, евреев преследовали с незапамятных времен. Что тут нового? В конце концов, все утрясалось, улаживалось и жизнь шла своим чередом. Все в это верили или хотели верить.
У моего отца была еще одна веская причина не тревожиться. Не раз он напоминал мне, что немцы — самая цивилизованная нация в Европе, что они дали нам Гете и Бетховена. А крикливое хулиганье приходит и уходит, иногда мы от него страдаем, но столь цивилизованный народ, как немцы, всегда останется умеренным и сдержанным.
Ну и, разумеется, все твердили: не забывайте, что у нас есть союзники — британцы.
Глава 2
Война пришла в Варшаву 8 сентября. Утренние газеты сообщили о первых немецких атаках. Большинство варшавян вышло на работу, но занятия в школах были отменены. Я остался дома и буквально прилип к радио.
Новости были скудными, передавали в основном призывы сохранять спокойствие и невнятные комментарии политиков. Ясно было одно: идут тяжелые бои, поляки отступают.
Мама была сильно расстроена. Пока мы с сестрой слушали радио, стараясь не упустить ни слова, она молча сидела с шитьем в своем любимом кресле. Время от времени она откладывала работу и нервно вертела в руке наперсток. Я ощущал ее тревогу. В годы Первой мировой отец был на фронте, но никогда не предавался воспоминаниям о службе при маме. Она всегда расстраивалась, когда речь заходила о той войне. А вот Сала не испытывала ни малейшего беспокойства, верила, что все образуется. Как и многие варшавяне в тот страшный день, она считала, что привычная жизнь не изменится.
Около часа дня послышался очень низкий гул. Едва слышный поначалу, несколько минут он нарастал и наконец превратился в настоящий рев. Сначала мы молча смотрели друг на друга, потом встали и по одному вышли на балкон. Мама взяла нас за руки, и мы, опираясь на перила, посмотрели на безоблачное небо.
Над горизонтом на западе мы увидели множество самолетов. Они быстро приближались. Одни летели небольшими треугольными звеньями, другие — выстроившись в линию. По мере их приближения становились отчетливо видны черные кресты на крыльях и подвешенные бомбы.
Потом послышались глухие разрывы, и через несколько секунд под самолетами появились черные облачка — заработали польские зенитки. Мама обняла Салу и меня, прижала к себе. Я почувствовал ее дрожь.
Мой взгляд был прикован к самолетам. Я стоял с родными на балконе своего дома и смотрел чудовищный военный фильм, военное представление, похожее на какую-то страшную игру в небесах.
Самолеты с вытянутыми кабинами пилотов, с уродливыми бомбами под фюзеляжем уже прямо над нами, у нас над головами. Вдруг первый самолет качнул крыльями, резко накренился и вошел в пике. Он летел почти вертикально, все быстрее и быстрее снижаясь, со стоном, переходящим в оглушительный надрывный вой. Мне показалось, что самолет сейчас разобьется, но в последнее мгновенье он сбросил бомбу и взмыл вверх. Теперь я следил за бомбой, падающей куда-то на соседний квартал. Потом она исчезла из поля зрения, и раздался страшный взрыв, потрясший весь наш дом. К небу взлетели обломки, повалил густой дым…
Бомбардировки продолжались весь день. Вскоре к ударам с воздуха присоединился артиллерийский обстрел. Вместе с соседями мы укрылись в подвале и поднимались только за пищей и водой. Бомбардировки длились восемь дней. Все это время мы просидели в убежище, играя в игры и слушая радио. Нам вообще сильно повезло, что наш дом уцелел, многие соседние были разрушены. На восьмой день разрывы прекратились, радио сообщило о капитуляции Польши.
Ясным, свежим сентябрьским утром немецкие солдаты вошли в Варшаву. С деревьев уже опадали листья, но на широком центральном проспекте города, по которому оккупанты прошли торжественным маршем, еще сохранились осенние желтые пятна. Все это я прекрасно помню до сих пор, хотя тогда мне не было и пятнадцати.