Примерно через час нас выстроили и пересчитали. Один офицер подписал какую-то бумагу и отдал ее другому, который повел нас к грузовикам. Нас отвезли на железнодорожную станцию, где выгрузили возле товарных составов и снова пересчитали. Затем солдаты принялись заталкивать нас в уже знакомые мне вагоны, по сто человек в каждый. Была подписана и передана сопровождающему поезд офицеру новая бумага — что-что, а порядок немцы знали…
Снова я оказался в тесной толпе стонущих людей, пропахших потом и страхом, среди утративших надежду мужчин, отчаянно цеплявшихся за мало-мальски знакомых, среди рыдающих женщин и охрипших от крика детей. Меня снова ждал страшный нацистский лагерь.
На этот раз я знал, что будет дальше, и молча стоял, зажатый своими несчастными попутчиками. Осмотревшись, я обратил внимание на маленькое квадратное окно в углу вагона, забитое тонкими деревянными планками. Может быть, их удастся оторвать? До окна было не слишком далеко, но, пробиваясь к нему сквозь плотную толпу, я получил такую порцию ругательств в свой адрес, что другому хватило бы на всю жизнь. Добравшись до окна, я обо что-то споткнулся. С великим трудом умудрился нагнуться и не поверил своей удаче: у меня в руках оказалась небольшая доска, которой я тут же принялся отбивать планки на окне,
Стоящие рядом со мной арестанты сообразили, что я делаю, и перепугались — отвечать за содеянное придется всем. Они требовали, чтобы я прекратил взламывать окно, и на несколько минут вагон превратился в настоящий бедлам. Люди не понимали, что происходит на самом деле, но паника нарастала. Потом внезапно шум стих, все успокоились, а я, оттолкнув мне мешавших, продолжал орудовать доской.
Через час мне удалось отбить две планки. За окном замелькали еще темные силуэты деревьев. Был близок рассвет, и, чтобы успеть выбраться незамеченным, следовало поторопиться. Я стал изо всех сил колотить по последней оставшейся планке, весь взмок, от усилий онемели руки. Но сказалась закалка лесоповалом — я продолжал бить деревяшкой по деревяшке. Люди вокруг молча наблюдали за моей отчаянной борьбой, в их молчании чувствовалась безысходность.
Наконец последняя планка отлетела. Я высунул наружу голову и плечи и, убедившись, что пролезу через брешь, осмотрелся. Состав полз в открытом поле.
Я ни секунды не колебался. Подпрыгнув, ухватился за балку у потолка вагона, подтянулся и просунул ноги в отверстие. Оказавшись снаружи, я повис на его чугунной раме, ногами оттолкнулся от вагона и разжал руки.
В который раз мне повезло: состав, и без того медленный, еще и сбавил скорость на коротком подъеме. И все же от удара о насыпь у меня перехватило дыхание. Несколько раз кувыркнувшись, я очутился в придорожной канаве, где после короткого шока сел и огляделся.
Поезд уже прополз мимо и приближался к мосту через широкую реку. Какая удача — ведь я не умел плавать! Мой вагон все еще был хорошо виден: в окошке появилась вылезающая наружу фигура, потом еще одна и еще. Послышались выстрелы — охранники палили с крыш вагонов. Поезд вползал на мост, оставив на насыпи несколько неподвижных скрюченных тел…
Пройдя пару километров, я набрел на крепкий деревянный дом в чистом поле. Теперь, после нового успешного побега я все больше и больше уверовал в свою удачу, поэтому без колебаний постучал в дверь и уверенно представился Бернардом Лапинским.
Фермер оказался весьма дружелюбным и пригласил меня войти. После беглого взгляда на мои кровоточащие раны и ссадины он проникся ко мне сочувствием, хотя поначалу не хотел верить в мою версию прыжка с поезда. Разумеется, я твердо стоял на том, что я поляк, пострадавший от нацистов. Видимо, он и сам их не очень любил, поэтому сочувствовал мне, и мы быстро нашли общий язык. Дружелюбный фермер несколько дней кормил меня здоровой деревенской едой и с добрыми пожеланиями отправил в дальнейший путь. В общем, в новые странствия я отправился отдохнувшим и с полным желудком. Ну как еще раз не порадоваться удаче!
Водзислав, куда уехали мама с сестрой, был недалеко от места моего побега. Пешком, а иногда и на попутках, со всеми предосторожностями, я за несколько дней добрался до городка, где несколько раз бывал ребенком. Я смутно помнил его деревенские улочки, и теперь они показались мне вполне мирными, почти не тронутыми войной. По крайней мере, немецкие солдаты по дороге не попадались, а местный просто одетый люд выглядел довольно приветливо.