Дверь дедушкиного дома была не заперта, и я вошел без стука. Мама сидела в гостиной со своими родителями, они спокойно беседовали. Увидев меня, она радостно вскрикнула и бросилась обнимать.
Поздоровавшись со всеми, я сел и принялся рассказывать о своих похождениях. Бабушка принесла горячий чай, крестьянский сыр, свежий хлеб. Родные, хотя и были шокированы подробностями облав, депортации, побега, так спокойно выслушали мою историю, что мне почудилось, будто я снова вернулся в нормальный мир, а мой рассказ был скорее ночным кошмаром или страшной сказкой. Я спросил о Сале. Мне сказали, что она с подругой у соседей.
Нормальная мирная жизнь с визитами к соседям, полная отстраненность от зверств оккупантов — все это казалось мне настолько невероятным, что я, рассказав свою историю, стал расспрашивать дедушку о жизни в их городке.
Дедушка, суровый педантичный человек, с коротко остриженными седыми волосами, был очень религиозным евреем. Переехал он в унаследованный от своих родителей дом в Водзиславе только несколько лет назад. О регистрации евреев и нехватке продуктов он говорил без особого интереса, будто это его и не очень касалось. Немцы его тоже мало волновали. Неподалеку стоял небольшой немецкий гарнизон, но в самом Водзиславе мало что изменилось. Судя по дедушкиному тону, у него до сих пор не было ясного представления о том, что их ожидает. Что ж, о масштабах происходящего, о смертельной беде, которая надвигается на польских евреев и уже захлестнула большие города, здесь знали только понаслышке. И не всегда верили.
Снова оказаться с мамой и сестрой не в гетто, а в нормальной человеческой обстановке было так хорошо, что я эмоционально расслабился и первые два дня ничего не делал. Разгуливал по дедушкиному дому, пил чай, беседовал с родными. Но что-то собиралось внутри меня, беспокойное, тревожное, отчего на глазах выступали слезы — накопившееся страшное напряжение требовало выхода.
На третий день пришлось пойти в местное отделение Еврейской общины, чтобы зарегистрироваться для работы. Два дня я под разными предлогами это откладывал, но Сала буквально выпихнула меня из дома. Ведь за невыполнение приказа о регистрации здесь, как и в Варшаве, грозила смерть,
После посещения Общины, после уже знакомых мне регистрационных процедур, после окриков надзирающих немцев я снова почувствовал себя тем же бегущим от нацистов мальчишкой-евреем, каким был до Водзислава. Дремотный покой городка был иллюзией, безмятежное спокойствие дедушки с бабушкой — поведением страусов, спрятавших головы в песок. Первые два дня в их доме стали для меня последними до конца войны, когда я смог хоть немного расслабиться.
В Общине меня определяли на самые разные работы, например на погрузку боеприпасов в соседнем городе, но работа была нетрудной, и на ночь я всегда возвращался в дом деда, где все мы стараниями бабушки были сыты и в кругу родных почти счастливы.
В феврале нацисты начали уничтожать еврейское население Водзислава. В городе появилась часть СС, начались систематические депортации. Тем, кого забирали, говорили, что их отправляют в трудовой лагерь в Сандомир. Никто из них обратно не вернулся. Во время облав водзиславские евреи, и мы тоже, прятались на чердаках и в подвалах. Но надолго спрятаться и спастись в маленьком городе удавалось немногим.
Нацисты, депортируя евреев, одновременно перекрывали оставшимся в городе возможность раздобыть еду. Выходить из дома стало опасно, но и в городе было почти невозможно ее найти. Надвигался голод. Всё как в Варшаве. Страшной реальностью становилось то, что мы рассказывали дедушке и бабушке, во что они не хотели верить. Горько было видеть, как любимые старики убеждаются в нашей правоте.
Когда дела стали совсем плохи, мы с мамой и сестрой решили уходить из Водзислава. Несмотря на наши отчаянные попытки убедить маминых родителей уйти с нами, они остались в городе.
Холодной ночью мы вышли из дома и, прижимаясь к домам, чтобы какой-нибудь поляк не выдал нас немцам, двинулись из города. Только в открытом поле мы позволили себе немного отдохнуть. Мама шла намного медленнее нас с Салой, приходилось то и дело останавливаться, чтобы она не отстала. Я видел, что мама очень напугана, она часто принималась плакать и причитать о безнадежности нашего положения. Я успокаивал ее, старался вернуть ей надежду, но тщетно. Думаю, если бы мы с Салой наотрез не отказались уйти без нее, она бы осталась со стариками, дожидаясь неизбежного конца.