Ближе к рассвету нам встретилась группа евреев и, желая их предостеречь, мы рассказали им, что творится в Водзиславе. Они обреченно пожали плечами: от судьбы не уйдешь, какая разница?
К утру мы дошли до окраины Сендзишува. Этот город был побольше Водзислава, здесь была железнодорожная станция. И главное, здесь работали какие-то предприятия, где могла подвернуться работа.
Войдя в город, я стал стучать в каждую дверь с мезузой. И снова мне здорово повезло: не прошло и часа, как мы познакомились со славной семьей Розенталей, у которой был магазин, а при нем просторная квартира. Они отнеслись к нам с большим сочувствием и согласились приютить, пока мы не устроимся в городе. Из рассказов Розенталей я понял, что пока мы опережаем нацистов, пусть всего лишь на шаг. Немцев в городе много, все ограничения для евреев действуют, регистрация обязательна, но массовые облавы еще не начались. Надолго ли?
После регистрации в здешнем отделении Общины меня назначили на работу в местной строительной компании, укомплектованной евреями из Сендзишува и Водзислава. На ночь всех рабочих отпускали по домам.
Через несколько недель меня внезапно охватило ужасное предчувствие. Однажды утром я проснулся от пронизавшей все тело дрожи. Перед глазами, как живые, стояли дедушка и бабушка. Видение? Страшное предчувствие? А чего хорошего можно было ожидать в те дни для стариков евреев в маленьком польском городке?
Той ночью после смены я поехал не к своим, а с рабочими из Водзислава. Спрыгнув с грузовика, я помчался к дедушкиному дому. Дверь нараспашку, я вошел. Темнота. Я зажег масляную лампу и увидел, что дом пуст и разграблен. Обломки мебели, разорванные фотографии и картины, битая посуда. И ни души…
Я бросился к жившим неподалеку друзьям наших стариков. Их дом тоже был разгромлен и разграблен. И пуст. Я пошел в соседний польский квартал, чтобы найти хоть кого-нибудь, кто видел, как забирали моих родных. Свидетели нашлись и посмеялись надо мной. Туда жидам и дорога!
В Водзиславе мне нечего было больше делать. Надо было спешить к моим — страшно подумать, что будет с мамой, когда она узнает про дедушку и бабушку. Ведь она уехала из Варшавы, чтобы провести последние дни с ними… Шагая в темноте по грязной дороге в Сендзишув, я думал, как я сообщу ей страшную весть. И за пять часов дороги так ничего и не придумал. Что я скажу маме? Как она перенесет это?
Перед домом Розенталей я остановился, чтобы перевести дух и собраться с мыслями. И тут же ко мне подбежал знакомый рабочий: «Веник, твоих матери и сестры у Розенталей нет!» Волосы у меня на голове встали дыбом. Я бросился к дому. Дверь в магазин была открыта. Внутри никого — ни моих, ни хозяев. Я бегал по дому, громко выкрикивая имена — вдруг кто-то отзовется. Спрятались, боятся выйти и нарваться на немцев. Замолкал на секунду и снова кричал, не желая утратить последнюю надежду.
Встало солнце. Я сидел на пороге дома Розенталей и плакал
Мимо прошла польская пара средних лет. Мужчина на ходу бросил «Не плачь, мой мальчик. Завтра ты умилишь своего Авраама! Нечего плакать, малыш!» Они громко заржали своей шутке и ушли. А я остался плакать.
Вернувшись тем утром на работу, я почувствовал себя одиноким как никогда в жизни. Мысли о маме и Сале, желание вернуться к ним, быть с ними оставалось единственным, что поддерживало меня, давало цель и смысл моего существования все долгие месяцы в трудовом лагере на Висле, а потом в Сибири, во время всех моих удавшихся побегов. Теперь мама и Сала ушли, ушли навсегда. Мною овладела страшная усталость, потребовались все мои силы, чтобы выстоять в строю на утренней перекличке.
Во время переклички меня вызвали в контору и сообщили, что меня переводят на работу в другую компанию, принадлежащую некоему Мариновскому. Я должен немедленно туда явиться.
Компания пана Мариновского, поляка, строила дом для немецких военных и их семей на окраине Сендзишува. Контора же находилась в маленьком кирпичном здании среди строительной техники, сараев, гор песка и кирпичей.
В конторе было полно народу, и мне пришлось долго ждать, пока я сумею подойти к столу хозяина. Пан Мариновский был очень крупным мужчиной с широкой грудью, большим крючковатым носом и длинными усами. Кто дружелюбная, лишенная начальственных ноток манера разговаривать с людьми вызывала доверие Поэтому, наверное, стоя перед его столом с шапкой в руке, я не просто доложил о своем прибытии, но и рассказал об исчезновении моей семьи этим утром. Должно быть, не смог вовремя остановиться. Когда я закончил, в моих глазах вновь стояли слезы.