Я понимал, что переступил границы дозволенного. Однако пан Мариновский с неожиданной теплотой выразил свою симпатию незнакомому еврейскому парню. Он понимает тяготы времени, и, пока я у него работаю, он сделает нее возможное, чтобы меня защитить.
До сих пор еще ни одна живая душа не приняла никакого участия во мне. Слова нового хозяина прозвучали для меня столь неожиданно, что я, пытаясь поблагодарить его, забормотал что-то невнятное. «Когда мне выходить на работу?» — спросил я. «Можешь завтра, а пока отдохни и осмотрись».
После бессонной ночи я чувствовал смертельную усталость, но забыться не давало горе утраты самых близких людей. Я повалился на груду песка в надежде хоть ненадолго уснуть — сон не приходил, перед глазами стояли лица мамы и Салы. Я поднялся и бесцельно пошел, почти побежал по улице. Постепенно этот бег отчаявшегося человека стал обретать смысл: я расспрашивал прохожих, есть ли в округе еврейские дома.
На мои расспросы на удивление доброжелательно откликнулся встречный пожилой поляк. Да, один такой дом поблизости есть, он принадлежит очень богатому еврея, владельцу нескольких лесопилок, которые пока еще работают. Этот дом вон в том лесу.
Пройдя около получаса по лесу в указанном поляком направлении, я вышел на широкую ухоженную поляну, посреди которой стоял большой, никак не меньше двадцати пяти комнат, деревянный дом, а за ним строение поскромнее, скорее всего, для прислуги.
Возле дома возился в живой изгороди старик садовник, который сказал мне, что дом господина Ноймана теперь открыт для всех, кто нуждается в прибежище. Я тут же поднялся по ступенькам на крыльцо и подошел к открытой входной двери, сделал несколько шагов и остолбенел. В большой гостиной мама и сестра накрывали обеденный стол.
На какую-то секунду я потерял дар речи, затем с криком «Мама, мамочка!» бросился к ней. Мы обнимались и целовались так долго, что я почти забыл, где нахожусь. Просто был переполнен охватившим меня счастьем.
Как они оказались в доме Ноймана, мне, перебивая друг друга, рассказали мама и Сала. Обычно пани Розенталь по утрам сама ходила за покупками, но в тот день мама, чтобы хоть как-то отблагодарить хозяев за гостеприимство, настояла, что отправится на рынок купить свежих яиц.
Пока они с Салой были на рынке, появились эсэсовцы в сопровождении польских полицейских и начали облаву на евреев. Поскольку и мать, и сестра были светловолосыми, они сошли за полек, и их не тронули.
Несколько часов они в страхе бродили по польской части Сендзишува. В конце концов, надо было что-то предпринимать. Мама, выдавая себя и Салу за польских беженок из Варшавы, стала спрашивать встречных, не нужна ли им прислуга. Увы, никакой работы для них не нашлось. Но одна женщина сказала им про дом Нойманов, куда мама с Салой немедленно направились. Их приняли, им дали кров, обещали помочь найти меня. А тут я собственной персоной!..
Прошло несколько счастливых недель. Днем я работал у пана Мариновского, занимаясь всем на свете — от кирпичной кладки до забивания гвоздей. Хозяин пользовался у строителей большим авторитетом, поэтому, хотя поляки-десятники и выражали недовольство присутствием еврейских рабочих, нас особенно не прижимали. Мы тяжело работали по восемь часов, после чего нас распускали по домам либо оставляли на ночь в бараках.
Обычно я шел несколько километров через лес к дому пана Ноймана, чтобы разделить с мамой, сестрой и другими обитателями дома простой, но обильный ужин за изысканно сервированным столом, сопровождавшийся теплой дружеской беседой. Кроме моей семьи и пана Ноймана в ней участвовали еще трое беженцев, две женщины и мужчина. Наши вечера на прекрасной вилле, укрытой от враждебного мира густым лесом, были наполнены ощущением покоя и безопасности, что делало жизнь почти терпимой.
Однако я не мог не видеть, что стройка, где я работал, довольно скоро закончится. Что будет со мной потом? Меня это не на шутку тревожило.
Как-то после обеда я столкнулся на стройплощадке с паном Мариновским. Он остановил меня и поинтересовался, как дела. Я ответил, что счастлив иметь возможность проводить так много времени с матерью и сестрой и благодарен ему за это.
— На самом деле я люблю эту работу, пан Мариновский, — неожиданно для себя добавил я, — мне бы так хотелось работать у вас до самого конца войны.
— Нет ничего не возможного, Бернард. Я посмотрю, что можно сделать, — Мариновский широко улыбнулся в ответ. Он пошел было дальше, но снова остановился. — Мои десятники говорят, что ты хороший парень и мастер на нее руки. Это меня радует.