Мариновский ушел, а я почувствовал, как по телу разливается тепло. Впервые за время войны мою работу похвалили. Удивительно, что даже в отчаянной борьбе за выживание самоуважение что-нибудь да значит
Похвала Мариновского и другие знаки его расположения ко мне укрепили меня в решимости отплатить чем-то добрым, сделать что-нибудь для него. В тот день я работал с таким рвением, как никогда в жизни Но мне этот было мало. Мне ужасно захотелось сделать для него что-то особое, очень личное. Той ночью, когда я задумался об этом, мне вдруг пришло в голову спеть для него. То, что сейчас может выглядеть по-детски смешным, тогда показалось мне хорошим подарком Ведь в далекое уже счастливое мирное время я брал уроки пения, и у меня, говорили, был недурной голос. Почему бы не сделать приятное хорошему человеку?
На следующий день, как только наступил обеденный перерыв, я побежал в контору и попросил Мариновского о встрече. А когда мы остались одни, спросил, позволит ли он спеть ему несколько польских песен. Он вежливо ответил, что это доставит ему удовольствие, и уселся слушать.
Я прочистил горло, промычал, чтобы поймать тональность, пару нот и запел польскую лирическую песню, которая перед войной часто звучала на радио. Накануне вечером я прилежно отрепетировал ее в лесу у Нойманов и теперь, приняв, как мне казалось, приличествующую позу, уверенно тянул мелодию, ни мало не смущаясь тем, что это первое в моей жизни публичное выступление.
Закончив романс, я взялся за народные песни и успел спеть еще четыре, прежде чем Мариновский прервал меня:
— Бенин, ты когда-нибудь пел профессионально? У тебя получается!
Я честно рассказал о нескольких уроках пения, которые брал, и о своих детских фантазиях стать певцом.
— Твои песни доставили мне большое удовольствие, — сказал Мариновский, покручивая ус. — Буду рад, если ты станешь приходить каждый день в обеденный перерыв и петь. Если ты согласен, я позабочусь о дополнительном рационе для тебя.
Его предложение привело меня в восторг, и все время после обеда я мурлыкал себе под нос, расширяя свой репертуар. Наизусть я знал только несколько песен, а мне не хотелось повторяться. Вечером у Нойманов я попросил всех продиктовать мне слона песен которые они знали, и записал за мамой и паном Нойманом то, что они вспомнили. Одна из живших в доме женщин была наполовину украинкой, она добавила в мой репертуар несколько украинских несен. После ужина я ушел подальше и лес и при свете свечи вызубрил новые слова. Из-за незнакомого языка украинские дались мне труднее, но у меня была хорошая музыкальная память, так что с ними я тоже справился. Теперь дело было за слушателями.
Наверное, у меня действительно получалось неплохо, потому что через несколько дней пан Мариновский пригласил нескольких своих десятников, и вскоре мои обеденные концерты уже собирали по шесть-семь слушателей. Каждый приносил с собой свой обед и поглощал его под мое пение. Среди слушателей был и мой десятник, который давал мне после концерта дополнительные полчаса на перекус. Так сказать, артистические привилегии…
К хорошему быстро привыкаешь. Однако чувство безопасности и защищенности, которое возникло у меня от певческих успехов, все-таки не позволяло полностью расслабиться. Где-то в глубине подсознания тревожный голос нашептывал: «Это не может длиться долго…»
Однажды, когда я не пошел к своим, а заночевал в бараке, меня разбудило утром ощущение ужаса, ледяного озноба, которое я уже испытал в Сендзишуве. Весь день я работал, постоянно оглядываясь по сторонам. Петь в обед я не смог, пришлось извиниться, сказавшись больным. А я был болен, болен предчувствием
Закончив работу, я помчался в дом Ноймана. Однако там все было благополучно, и после ужина и вечера с родными я счел свои тревоги напрасными. И зря.
Около десяти утра работа на стройке была прервана свирепыми криками на немецком и лаем собак. К стройплощадке бежали десятки эсэсовцев, рвались на поводках немецкие овчарки, черные, как эсэсовские мундиры. Немцы окружили площадку и приказали всем еврейским рабочим выстроиться. Я видел слишком много облав в Варшаве, чтобы не понять, что происходит. А рабочие из местных, впервые попавшие в лапы эсэсовцев, не ведавшие, чем им это грозит, пытались протестовать. Не обращая внимания на их крики, два офицера быстро прошли в контору Мариновского и вывели его на площадку.
Несколько эсэсовцев шли между рядами рабочих и выхватывали из строя то одного, то другого. Огромного роста солдат СС остановился напротив меня. Он сверлил меня взглядом голубых глаз и казался мне не человеком, а каким-то скандинавским богом, который спустился на землю забрать меня. Он так и сделал: шагнул вперед, схватил меня и выволок из строя. В этот момент за меня неожиданно вступился пан Мариновский. Он стал говорить солдату, какой я хороший рабочий, как много приношу пользы Германии. Не говоря ни слова, скандинавский бог повернулся к моему защитнику и дважды сильно ударил его по лицу. У Мариновского носом пошла кровь.