Мальчик лет десяти остановился у вагона и сел на землю. Офицер поспешил к нему.
— Вставай, мальчик, мы должны поторопиться! — голос офицера был теплым и сочувствующим.
— Вы забрали моих родителей, — кричал мальчик сквозь слезы. — Я ненавижу вас! Ненавижу!
— Твоя мама ждет в машине, давай поторапливайся! — посмеивался нацист.
Мальчик, поверив, что все налаживается, встал и присоединился к общей группе.
Чудовищная атмосфера нереальности. Какой-то безумный карнавал. Многие вокруг меня внезапно ободрились, к ним возвращалась уверенность, что все образуется, что немцы в конце концов не звери… Но я не первый раз шел по этому пути и хорошо знал, куда он ведет. Дорожный указатель извещал: в Треблинку.
Нашу толпу вежливо, но настойчиво направили от вагонов в сторону огороженной площадки, где мужчин отделили от женщин и всех выстроили в шеренги. Неожиданно я увидел знакомое лицо, рядом со мной в шеренге стоял друг детства по имени Мойше. Он шепотом объяснил мне, что такое Треблинка.
— Это лагерь смерти, — сказал Мойше. — И пахнет здесь смертью.
Я тотчас принюхался ко всепроникающему тошнотворно сладковатому запаху, отдаленно напоминавшему запах подгоревшего мяса.
— Что ты хочешь этим сказать, Мойше? — спросил я.
— То, что сказал, Беник. Это и есть Треблинка, Беник, город смерти. Здесь каждый день убивают тысячи людей, а тела их сжигают. Нас с тобой тоже убьют и кремируют.
Я не могу описать переполнившее меня чувство, когда я попытался осмыслить слова Мойше. К горлу подступил тошнотворный комок. На моем лице, наверное, отразился такой ужас, что он схватил меня за руку и стал трясти:
— Друг, не умирай! Прошу тебя, не умирай…
Когда он убедился, что я не умираю, не падаю в обморок, он попросил меня во имя старой дружбы уйти вместе, умереть рядом, вдвоем отправиться в путь, в конце которого мы встретим наших ушедших близких и будем счастливы с ними. Мольба Мойше о смертельном союзе лишила меня остатков мужества и самообладания.
— Нет, нет! Нет! — кричал я, отталкивая Мойше. — Нет! — Я хотел жить.
Между тем очередь заключенных продвигалась в направлении длинного деревянного барака, и минут через пятнадцать все вошли.
Внутри я увидел ряды столов. За каждым сидел еврей и выкрикивал, какие вещи должны оставить здесь заключенные. По мере продвижения очереди люди покорно клали требуемое на соответствующий стол. На первом изымали ювелирные изделия, часы и прочие ценности.
Человек, стоявший в очереди впереди меня, был хорошо одет, хотя его костюм был помят и испачкан. На его пальце поблескивало кольцо с крупным бриллиантом, которое надлежало сдать. Он попытался стянуть драгоценность с пальца, но кольцо не поддавалось. Человек остановился и, покраснев от усилий, стал вращая стягивать его. Очередь встала.
Быстро подошел эсэсовский офицер. Он пристально посмотрел на бриллиант и заорал на беднягу.
— Снимай кольцо! Быстро!
Человек задрожал и, стараясь стоять прямо, испуганно сказал немцу:
— Я не могу… не снимается…
Офицер ухватился за кольцо и попытался силой содрать его с пальца еврея. Ему это не удалось, и тогда он кивнул стоящему рядом солдату. Тот протянул ему что-то вроде большой опасной бритвы. Офицер проворно полоснул ею по пальцу и бросил его вместе с кольцом на стол перед сидящим за ним евреем. Рот ошеломленного, побелевшего от боли человека беззвучно открывался и закрывался. Выставив вперед руку, он смотрел, как из обрубка фонтанирует кровь.
А его уже подтолкнули к следующему столу. Мне сдавать было нечего, поэтому я продвинулся вслед за ним. А у него потребовали пиджак. Истекая кровью, он посмотрел на еврея за столом, потом его глаза закатились, и он рухнул на пол.
Тут же подскочил солдат и пнул беднягу — жив ли он? Тот не пошевелился, и солдат приказал мне вынести тело. Мойше хотел двинуться за мной, но солдат ударил его по зубам, а мне приказал выйти через ту дверь, в которую только что вошла очередь заключенных. Нам было не суждено умереть вместе.
Я взвалил казавшееся бездыханным тело на плечи и понес к выходу, но в дверях едва не потерял равновесие, и немец велел еще одному молодому парню из очереди помочь мне. Чтобы не касаться окровавленной руки, я ухватил тело за ноги, и мы вслед за солдатом двинулись вдоль барака. Вдруг еврей, которого мы несли, громко застонал. Немец тут же вытащил пистолет и выстрелил ему в голову, обрызгав кровью моего напарника. Мне показалось, что тот теряет сознание и сейчас уронит теперь уже мертвое тело. Обошлось.