Я тут же разбудил товарищей. Через секунду все были готовы к вторжению. А еще через несколько секунд раздался громкий стук, и кто-то потребовал на идише открыть дверь.
— Кто там? — как можно спокойней спросил я.
— Откройте дверь и выходите. Мы знаем, что вы здесь.
— Кто это? — повторил я.
— Еврейское гестапо!
На мгновение — шок, растерянность, отчаянье. И ненависть к предателям.
— Сейчас же выходите, иначе мы вытащим вас оттуда!
Никто не пошевелился. Только Генрик вскочил, подбежал к окну и выскользнул наружу. Гестаповцы тут же его схватили. Вслед за Генриком, выхватив пистолет, во двор выпрыгнул его друг Марек Боренштейн. Он несколько раз выстрелил в схватившего Генрика гестаповца. В этот момент прямо под окнами остановился немецкий грузовичок и стал поливать двор из пулемета. Первая же очередь скосила Марека и Генрика.
На новый приказ сдаться мы уже не реагировали, хорошо понимая, что теперь означает для нас капитуляция. После двух-трех минут тишины гестаповцы возобновили огонь по дому. Брызнули осколками окна, посыпалась штукатурка, мы прижались к полу, и те, у кого были пистолеты, начали отстреливаться, практически наугад. Поняв, что ситуация безнадежна, я отбросил свой пистолет в угол комнаты: если схватят с оружием, не останется никаких шансов добраться живым даже до гестапо. Я попытался убедить своих товарищей сдаться — чтобы сейчас выжить, чтобы сохранить надежду на спасение. Они колебались.
Выстрелы смолкли, и снова раздались крики гестаповцев: «Немедленно выходите!» Мы не решались. В этот момент один из наших парней прокрался к окну вдоль стены и, тщательно прицелившись в менявшего позицию немца, выстрелил. Тот, скрючившись, упал. Теперь брать пленных они не станут.
Пулеметный огонь возобновился, и первая очередь скосила нашего парня у окна. Бешеная пальба продолжалась. Если судить по звукам выстрелов, к евреям «гестаповцам» и немцам прибыло подкрепление.
Я начал осторожно отползать в глубь квартиры, чтобы пробраться к черному ходу. Когда я уже был в коридоре, в комнате за моей спиной раздался оглушительный взрыв, припечатавший меня к полу. Наверное, рванула граната. И сразу воцарилась тишина.
Я прополз дальше, в ванную комнату, к окну, которое выходило в проулок позади здания. Выбравшись через него, как из вагонного окошка, пополз, прижимаясь к земле, прочь от немцев и еврейского, будь оно проклято, «гестапо». Мышцы спины свела судорога, мне казалось, что меня вот-вот застрелят.
Никем не замеченный, я умудрился вынырнуть из проулка, перебежать улицу и проскользнуть в подвал разбомбленного дома, где пролежал до рассвета. Я был уверен, что меня никто не видел, но боялся, что гестаповцы не поленятся обшарить все вокруг. В темноте подвала я мучительно обдумывал ситуацию. С одной стороны, казалось, было бы разумно здесь надолго залечь и не высовываться, с другой — подмывало вылезти и убраться как можно дальше. Ко второму энергично подталкивал пустой желудок. В конце концов, голод одержал верх, я решил пойти в дешевую столовку, где частенько ел в последнее время, и отсидеться там. Очень осторожно, поминутно оглядываясь, я стал пробираться туда переулками.
До войны здесь был магазин. Теперь вместо прилавков расставили столики, и я двинулся к тому, что был дальше от входной двери и позволял видеть весь зал. Не успел я сесть, как в ресторан вошли трое гнусного вида евреев и прямиком направились ко мне. Они с каким-то особым присущим еврейскому «гестапо» остервенением бросились на меня. Я увернулся, схватил одного из них, сбил с ног. Но тут же получил несколько увесистых ударов по голове и утратил способность сопротивляться. Двое заломили мне руки, третий принялся избивать, пока я не потерял сознание.
Глава 10
Я сидел на стуле посреди большой комнаты. Передо мной стояли несколько гестаповцев-немцев, за ними маячили прислужники-евреи. С меня стекала вода — видимо, меня приводили в чувство старым способом, обливанием.
Один из немцев шагнул ко мне и с ходу залепил мощную затрещину.
— Грязный ублюдок! Ты убил немецкого офицера! — орал гестаповец. — Хоть соображаешь, что ты сделал? Мало того что ходишь, тварь, с оружием… Мерзавец! Сволочь жидовская!..
Я попытался что-то сказать, но не успел открыть рта, как получил удар по голове рукояткой пистолета от другого немца, а стоявший передо мной ударил меня по лицу и в живот. Теряя сознание, я повалился вперед, и меня вырвало.
Пришел в себя я уже в камере. Болело все тело, мучила страшная жажда. Пытаясь подползти к двери камеры, я чувствовал, что каждое движение вызывает позывы к рвоте. Говорить я не мог, хриплым шепотом стал просить воды.